Звездные Рыцари

Глава 26

Шум со стороны «Браво‑7» не был просто шумом. Он был неправильным, потому что я был там и знал, как звучит «обычная» тревога, ну если на Скверне хоть что-то может быть «обычным». Сейчас я не просто слушал ушами, я слушал всем телом и моя интуиция буквально вопила, что на «Браво-7» сейчас наступила самая настоящая… задница.

Мы были где-то в двух километрах от базы, и для обычного человека это расстояние было бы почти безопасным: глухие звуки, отрезки криков, обрывки очередей, которые ветер то приносит, то забирает обратно. Для меня — нет. Моё «Пробуждение инстинктов» уже давно перестало быть тем «трюком», которым я гордился на тренировке, и превратилось в инструмент выживания, и сейчас этот инструмент говорил одно: там, у «Браво‑7», происходит что-то такое, что не укладывается в привычный набор «шакалы — гарпии — жуки», потому что в этом шуме было слишком много металла, слишком много «тяжёлых» звуков, будто кто-то огромный, тупой и уверенный, просто ломал мир об колено.

Олег сидел в ложбине, держась за своё «Я здесь» так, будто это не слова, а крючок, на котором висит его жизнь, и на секунду я поймал себя на желании сделать вид, что ничего не слышу, что это всё не моё, что я могу продолжить «лечение», что у меня еще полно времени — ещё пару минут, ещё чуть-чуть, и, возможно, Олег станет «надёжнее», а значит, шанс выжить у нас обоих будет выше.

Но мозг, как всегда, оказался быстрее чувств.

Если «Браво‑7» прямо сейчас кто-то или что-то уничтожает, а я остаюсь тут, занимаясь тем, что «в будущем могло бы помочь», то будущего у нас не будет. Ни у Олега, ни у меня, ни у этих людей, которые, пусть и смотрели на меня как на проблему, всё равно оставались единственной реальной опорой на этой планете.

И всё же второй вариант был не легче.

Если я сейчас срываюсь и бегу к базе, то я оставляю Олега одного — человека, которого ещё вчера я всерьёз рассматривал как ходячую дверь в ад, и если он сорвётся в моё отсутствие, то я не просто потеряю Олега, я потеряю шанс вернуться к базе с «условно безопасным» снайпером, а вернусь с трупом или с чудовищем, и тогда Грейну останется только поступить «правильно».

Я посмотрел на Олега, и впервые за всё время мне пришло в голову, что я не хочу больше думать о нём как о проблеме. Не потому, что я стал добрее, а потому что это тупо неэффективно: проблемы не стреляют жукам точно в глаз, не держатся за якорь и не борются за контроль над собой. Это делает человек.

— Олег, — сказал я, и он поднял взгляд сразу, без паузы, как будто ждал, что вот сейчас я скажу «всё, хватит», и это ожидание было страшнее крови на его губах.

— Я здесь, — хрипло сказал он сам, раньше, чем я успел что-то спросить, и это было… правильным.

Я сделал короткую проверку его реакции.

— Смотри на меня.

Он посмотрел. Взгляд не уплыл, не стал стеклянным, не провалился в пустоту.

— Дыхание.

Он вдохнул и выдохнул длиннее, чем вдохнул, как я учил. Не идеально, но осознанно.

— Руки.

Он разжал пальцы, потом снова сжал, будто возвращая себе ощущение тела.

И самое важное — я «услышал» его изнутри своим «Пробуждением»: паразит был там, он никуда не делся, но он не лез наружу, он сидел в «уголке», как побитая собака, которая вдруг поняла, что поводок теперь в чужих руках.

Условно безопасен. Настолько, насколько это вообще возможно на Скверне.

— У «Браво-7» проблемы. Мы идем посмотреть, что там. Пойдем быстро, — сказал я жёстко, потому что мягкость сейчас была бы предательством. — Держишься позади и молчишь. Никаких слов, кроме «Я здесь». Понял?

— Понял, — ответил он глухо, и я увидел, что ему страшно не меньше моего, но он держится — не ради меня, а ради себя.

— Припасы оставляем здесь, только оружие.

Я поднял винтовку, проверил магазин, и уже в этот момент где-то у базы что-то ухнуло так, будто в землю забили сваю, а потом раздался крик, и я не различил слов, но различил интонацию — так кричат, когда видят не стаю, а катастрофу.

И интуиция в очередной раз сказала: «Поторопись!».

Олег уже взял в руки снайперку и смотрел на меня вопросительно.

— Бегом! — принял решение я и сорвался с места, не оглядываясь назад.

«Выброс» я не включал, хотя очень хотелось, так как я тогда бы гарантированно оторвался от Олега, а это недопустимо. Я просто бежал, не красивым «геройским» бегом, как показывают в кинофильмах, а тем самым, которым бегут люди в броне и с оружием, когда каждый вдох режет горло, а ремни вгрызаются в плечи, и ты не думаешь о том, как выглядишь, потому что твоя главная задача — успеть вовремя.

Чем ближе к базе, тем отчётливее складывалась картина из звуков: обычные очереди штурмовых винтовок, хлопки дробовиков, крупнокалиберные длинные очереди «Утёсов» и взрывы гранат. Отрывистые команды, крики боли и ужаса и этот металлический скрежет, который теперь уже звучал не как «что-то где-то», а как «кто-то рвёт ограждение».

Мы выбежали на опушку, я поднял ладонь.

— Стоп.

Олег замер рядом, он тяжело дышал, лицо раскраснелось, но он был в порядке и это самое главное.

Я достал бинокль и… увидел.

Ограждение внешнего периметра было… не пробито, не проломлено — его просто раздирали, как жестянку, и из земли, из этой свежей, рваной раны в почве, поднималось нечто огромное, сегментированное, тяжёлое, с пластинами, которые отблёскивали так, будто их не вырастили, а выковали, и каждый его рывок сопровождался тем самым металлом, который я слышал издалека.

Гигантский подземный червь. Что-то подобное я видел на Арлекине в день падения клана Ястребов. Судя по его внешнему виду — страж. Причем, это не «средний пояс» и не «край», а тварь, которая должна была сидеть глубже, в самом эпицентре элериумной зоны.

Из дыры рядом с ним уже лезли твари поменьше — похоже, свита. Уже знакомые жуки, хотя… Всё же нет, просто что-то похожее на них, только злее и быстрее. Люди на базе дрались так, как дерутся не за победу, а за право не умереть прямо сейчас: «Утёсы» плевались огнём, гранаты рвались на территории самой базы, где-то хлопнул РПГ, и на секунду мне показалось, что всё это — бессмысленно, потому что это не бой, это тщетная попытка человека остановить неудержимую лавину.

И вот в этот момент я почувствовал ЭТО не глазами. Я почувствовал главную тварь, но не как «тварь», а как… хозяина. Его инстинкт территории. Его бесспорное «право» быть здесь, и решать, что можно, а что нельзя.

И на самом краю сознания, сухо и без эмоций, прозвучал голос Маршала:

«Ты смотришь на хозяина Мертвого мира. Не бей первым. Назови себя. И пусть он решит, стоит ли здесь умирать»

Я вздрогнул от этих слов… Серьёзно⁈ Я должен угрожать… ЭТОМУ⁈ Я? Простой человек⁈

Но случилось странное. Эти мысли, с лёгким привкусом паники, которые возникли на эмоциях первыми, как древние инстинкты выживания, уже через мгновения показались… недостойными. Недостойными меня, эквайра Виктора из клана Ястребов. Будущего Звездного рыцаря…

Маятник качнулся в другую сторону мгновенно — от страха к уверенности, возможно чрезмерной и необоснованной, но… у меня сейчас просто не было выбора. Потому что, если я не вмешаюсь, то возвращаться нам с Олегом будет больше некуда.

И вместо того, чтобы включить критическое мышление, я начал действовать. В бинокль я видел уже знакомую структуру «элериумной» твари — у неё были «слабые» места, их просто не может не быть. Сочленения между броневыми пластинами отсвечивали золотистым сиянием «элериума», в глубине пасти, покрытой тысячами зубов виднелась незащищенная плоть, что-то похожее на «глаза» располагались по периметру его тупой морды… Так, стоп! Червь — это не цель, это причина! Целью является его свита, поэтому…

— Занимай позицию! — рявкнул я Олегу. — Выцеливай жуков. Ты справишься. Червя не трогай.

Я отбросил ненужную винтовку в сторону, достал правой рукой из ножен «Gladius», а левой… саперную, мать её, лопатку!

— Виктор, да что с тобой не так! — пробурчал я сам себе под нос и, неожиданно для себя, коротко засмеялся.

Кажется, лопатка выполняла у меня роль «громоотвода» для моих страхов и сомнений. Как только мои пальцы охватывали отполированную деревянную рукоять шанцевого инструмента, на меня неизменно накатывало спокойствие и уверенность, как будто… в этой старой лопатке было что-то… волшебное.

— Орден Святой Лопатки, блин, — хохотнул я еще раз и тут поймал на себе взгляд Олега. И от этого мне стало еще смешнее. Он смотрел на меня, как на умалишённого, и кажется, сейчас прикидывал не пора ли ему спасаться бегством. Но не от червя, а от меня!

— Всё в порядке, работаем! — кивнул я и перевел взгляд на «Браво-7», которую прямо сейчас стирали с лица Скверны.

И вот тут, когда я уже почти физически почувствовал, как «Браво‑7» трещит по швам, как трещит старый канат под перегрузкой, мне стало окончательно ясно, что решение бежать сюда было не героизмом и не истерикой, а единственным вариантом из тех, что не заканчиваются полной и окончательно катастрофой.

Я глубоко вздохнул и ровным шагом двинулся к полю битвы, постепенно ускоряясь и переходя на бег. Чем больше я приближался, тем сильнее это чувство превращалось в уверенность, и уверенность эта была… горькой, потому что она не льстила мне, не делала меня «спасителем», она просто показывала очевидное: люди там, внутри периметра, дрались так, как дерутся те, кто вчера ещё был бухгалтером, инженером, водителем и библиотекарем, а сегодня внезапно получил в грудь Источник, в кровь — адреналин, а в руки — оружие, и теперь пытается применить всё это против тварей, которые живут войной с рождения.

Кто-то держался. Кто-то, наоборот, ломался сразу — не потому, что плохой, а потому, что мозг, не имея нужных навыков и опыта, физически не успевает перестроиться, когда реальность превращается в мясорубку. Я видел это ясно: один боец стреляет коротко в сторону цели, другой поливает очередями по воздуху, третий пятится назад, пока не упирается спиной в контейнер, и там его и достает жук из свиты; кто-то падает и больше не встаёт, и никто не может к нему подбежать, потому что подбежать — значит умереть вдвоём.

Но, в этом хаосе были островки стабильности.

Первый я услышал даже раньше, чем увидел: голос коменданта Грейна. В голосе не было страха и не было паники. Это были сухие команды, как в уставе, будто он сейчас не на Скверне, а на полигоне, где всё под контролем, и именно поэтому люди тянулись к нему не как к герою, а как к островку стабильности и безопасности, к единственному месту, где еще сохранялся шанс выжить.

Я увидел его почти сразу: Грейн сидел в кресле «Утёса», как сидят люди, которые давным-давно научились «сливаться» в единое целое с оружием, и вокруг него действительно держалась оборона. Потому что Грейн не метался, не суетился, не пытался «успеть везде», он делал то, что умеет лучше всего — превращал хаос в структуру, а структуру — в эффективность. И это было красиво по‑своему, без пафоса, без благородства, просто красиво как работа хорошо настроенного механизма.

Вот только стрелял он не туда. Нет, технически он всё делал правильно. У него был крупный калибр, и он должен был устранить главную угрозу. И прямо сейчас он пытался остановить червя. Делал он это грамотно, выцеливая слабые места, вот только я точно знал — это бесполезно.

Второй островок стабильности был ещё… удивительнее.

Эсквайр-инструктор Фридрих.

Я заметил его на переднем крае почти сразу — высокий мощный силуэт, меч, вспышки техник, движение вперёд, шаг назад, снова вперёд, как будто он не человек, а робот, который делает то, на что запрограммирован — убивает. Этот человек мог ненавидеть меня, мой клан, мог быть подлецом, мог быть тем самым типом, который добивает словами и ногами тех, кто и так лежит на земле, но… он не побежал, не спрятался и не стал «спасать себя», потому что, как бы ни был он мерзок, он всё равно оставался эсквайром, и в этом слове, как я вдруг понял, действительно было больше, чем звание — там была привычка держать удар и брать на себя ответственность за жизни слабых.

И третий островок стабильности оставался позади меня, хотя отдалялся с каждым моим шагом.

Олег.

Я не мог его видеть, но я слышал его работу так же отчётливо, как слышал бы метроном в тишине: выстрел… пауза… перезарядка/выцеливание… выстрел… пауза… перезарядка/выцеливание… и каждая пауза была одинаковой длины, как будто кто-то внутри него поставил таймер и заставил мир подчиниться этому ритму.

Ровно семь секунд.

Я даже поймал себя на том, что машинально отсчитываю их на вдохах и выдохах, потому что мозг всегда цепляется за повторяющееся, когда вокруг ад, и каждые семь секунд одна из тварей свиты падала, как будто ей выключали питание. Олег не делал лишних движений, не суетился, не искал «лучшего момента». Он просто работал. И мне вдруг стало почти смешно от того, насколько всё перевернулось за сутки: вчера я боялся оставить его одного на ночёвке, а сегодня он был единственным человеком рядом, чья «стабильность» выглядела надёжнее, чем у половины базы.

И тут же я услышал крик с периметра — кто-то увидел бегущего меня, кто-то узнал меня, и в этом крике было всё сразу: облегчение, злость, надежда и страх, потому что на Скверне любой человек — это либо помощь, либо новая проблема.

— Виктор! Это Виктор!

Я видел, как несколько голов повернулись в нашу сторону, как кто-то махнул рукой, как кто-то, никак не отреагировал, а большинству вообще было не до меня — они просто пытались выжить.

И на секунду, ровно на одну секунду, повернулся Грейн. Мы встретились глазами. Он просто посмотрел — быстро, как сканером, будто одним взглядом проверил: живой, вооружён, в порядке… и в следующую секунду коротко кивнул. Не как другу, не как подчинённому, а как человеку, который появился вовремя. Кивнул — и вернулся к стрельбе, потому что у него не было ни времени, ни права отвлекаться.

И вот тогда во мне что-то окончательно встало на место.

Если до этого момента я ещё мог пытаться притвориться, что это «не моя база», «не моя ответственность», «я просто разведчик, которого отправили на карантин», «я наследник клана Ястребов, который должен просто выжить несмотря ни на что», то теперь это было уже смешно. Потому что, нравится мне или нет, но если эта куча людей выживет сегодня, то выживет она не за счёт чуда, а за счёт того, что кто-то прямо сейчас встанет лицом к лицу со смертью и возьмёт на себя то, что остальные не вытягивают.

Я покрепче сжал рукоять «Gladius» в правой, почувствовал в левой лопатку — свой идиотский талисман и свою точку спокойствия и буквально ворвался на территорию базы, уже не думая о том, как это выглядит со стороны.

Червь снова рванул периметр, металл завизжал так, будто его рвут живьём, и я почувствовал его волю всем телом: тяжёлое, древнее «право» быть здесь, как будто сам мир подписал ему бумагу на владение этой землёй.

Резко затормозив, я еще раз быстро огляделся, оценив обстановку, и глубоко вдохнул, и вместе со вдохом поднял внутри себя то самое «давление», которое я всё ещё понимал слишком примитивно, слишком по‑человечески — как ярость, как силу, как кулак, хотя Маршал вчера ясно сказал: это моя ВОЛЯ.

Но волю тоже можно привычно облечь в форму. Например, в слово.

Я широко расставил ноги. Так, как будто собирался взвалить себе на плечи неподъемную тяжесть и сказал вслух, глухо, низко, так, чтобы это звучало не как простой крик, а как приказ.

— Стоять!!!

И одновременно с этим словом я «вдавил» его смысл в воздух, в землю, в себя самого, как печать, как смысл, как. своё право, надеясь только на одно: что в этом мире ещё остались существа, которые понимают язык силы воли так же, как понимают язык боли.

— Это… МОЁ!!!

Фраза получилась не красивой и не «правильной», я даже сам не понял, что именно в него вложил — угрозу, приказ или отчаянную просьбу к миру не заканчивать всё прямо сейчас, — но я почувствовал, как вместе с голосом наружу вышло и то самое «давление», которое ещё вчера едва не убило человека, а сегодня было единственным, что у меня вообще оставалось, кроме лопаты и упрямства.

Это не было яростью. По крайней мере, я пытался сделать вид, что это не ярость. Я удерживал «давление» так же, как удерживают тяжёлую дверь плечом, когда на её с другой стороны давит толпа: не чтобы победить, а чтобы выиграть секунды.

И червь услышал…

Сначала «услышал» телом. Его движение на мгновение сбилось, будто он наткнулся на стену, которой секунду назад здесь не было. Пластинчатая туша вздрогнула, сегменты на мгновение раскрылись, как будто «прислушиваясь» и металлический визг, которым он рвал ограждение, перешёл в другую тональность, в которой явно читались… недоумение и растерянность. На секунду мне показалось, что он сейчас просто раздавит меня своим многотонным телом, потому что его «право» было древним, тяжёлым, как сама Скверна, а моё человеческое «МОЁ» рядом с ним выглядело дерзостью мальчишки.

Но в этом и был смысл!

Я не пытался доказать, что сильнее. Я просто обозначил границу. Как собака обозначает свой двор, как солдат обозначает свой сектор ответственности, как клан обозначает своё право на величие. Смело… Нагло… Так… по‑человечески…

Червь повернул ко мне переднюю часть тела, так называемую «морду», и я почувствовал, как на меня начала давить в ответ чужая, безличная воля владеть землёй под нами. На мгновение внутри меня что-то хрустнуло от напряжения.

«Держи. Не дави сильнее. Просто держи» — прозвучал голос Маршала в голове, и в этих словах было не сочувствие дилетанта, а та самая холодная мощь профессионала-наставника, которой делятся, когда тебя учат стоять под тяжеленной штангой.

Я стиснул зубы до скрипа и сделал ещё один шаг вперёд, обозначая, что это моя территория и здесь я имею своё «право».

— Назад, — прошептал я уже тише, почти беззвучно, но вложил в это слово всё то же самое.

И червь… отступил.

Нет, я его не победил. Нет, он не испугался. Но он сейчас громко и ясно получил сигнал: теперь это не его территория и ему здесь не рады. Он дёрнул головой, будто проверяя, не врёт ли ему мир, затем резко, с отвратительным скрежетом, рванулся не вперёд, а вниз, туда, где была его «настоящая территория». Земля вокруг пошла ходуном, как будто от небольшого землетрясения, а дыра, из которой он вылез, стала осыпаться внутрь, будто сама Скверна хотела побыстрее «залечить» свою «рану».

И в тот же момент, поведение отставшей его свиты потеряло стройность и логичность. Твари, которые секунду назад шли не хаотичной толпой, а волнами, будто их кто-то направлял, вдруг начали метаться. Большинство рванули к дыре, будто их тянул поводок за хозяином, и скрылись под землей. Другие, наоборот, бросились на людей без смысла и тактики, третьи вообще стали искать, куда зарыться самостоятельно, и эта дезорганизация была нашим шансом на победу.

— Огонь! Огонь!!! — заорали где-то справа, и я услышал, как «Утёсы» внезапно оживились, как гранаты полетели в скопление тварей, как люди, почувствовав, что давление на них ослабло, наконец начинают драться не с паникой, а со злостью.

Несмотря на весь хаос вокруг меня я продолжал контролировать работу Олега. Он продолжал работать всё тем же «метрономом». Семь секунд. Ещё семь. Один жук дёргается — и падает, второй пытается уйти в грунт — и остаётся лежать, третий разворачивается к дыре — и замирает мертвой плотью.

Я же понял, что всё еще продолжаю держать «давление»… Мир вокруг был громким, кровь была горячей, а вот внутри меня стало пусто и холодно, будто кто-то вытащил из груди моё горячее сердце. В ушах зазвенело, и на мгновение я перестал слышать половину звуков, кроме собственного пульса, который бился так, будто хотел вырваться наружу.

Я моргнул — и понял, что у меня течёт кровь из носа. Немного, но достаточно, чтобы почувствовать, как тёплая струйка поползла к губам, и от этого стало особенно смешно: великий «хозяин» с лопатой, который остановил стража внутренней зоны, теперь стоит и истекает кровью, как после обычного удара кулаком в лицо.

Я смахнул кровь рукавом, и заставил себя сделать то единственное, что сейчас имело смысл: переключиться обратно на обычный бой.

— Сектор справа держать! Не пускать к «Утёсу»! — рявкнул я ближайшим людям, хотя понятия не имел, послушает ли меня вообще кто-то.

Но они послушали. Не потому, что я особенный, а потому что им сейчас нужен был любой голос, который звучит уверенно. Я же напитал тело «Выбросом» и бросился в атаку.

Меня всегда поражал и радовал эффект «Выброса». Он делал меня сильнее, он давал лишние секунды, и мир сразу становился чуть плотнее, чуть медленнее, будто кто-то подкручивал ручку «чёткости», оставив мне возможность успевать там, где обычный человек уже бы не успевал.

Первое, кого я встретил, был парень лет двадцать, не больше. Он стоял, прижавшись к контейнеру, и держал винтовку так, будто она могла заменить ему щит, но это так не работает. Жук свиты, низкий, быстрый, с острыми отростками на морде, на моих глазах вцепился в его ногу и потянул на себя, не торопясь, деловито, как тащат мешок или заслуженную добычу. Парень орал, пытался бить прикладом, но руки у него дрожали, и он, кажется, просто забыл, что теперь он не простой человек, а одаренный.

Я подскочил и всё же отбросил в сторону лопатку, а не меч, как будто она уже выполнила своё предназначение. Схватил парня за бронежилет и рванул на себя, как вырывают из зубов собаки кусок мяса, одновременно рубанув мечом по шипастой морде. На удивление, я пробил хитин, хотя в кисть отдало болью. Жук дёрнулся, отпустил ногу бедолаги и как-то обиженно щёлкнул челюстями в пустоту и, попытался броситься на меня.

Я добил его вторым ударом, одним коротким, уверенным движением, в щель между пластинами, туда, где даже у твари прятался мозг.

— В укрытие! — рявкнул я парню, даже не глядя ему в лицо, и толкнул его в сторону, к открытой двери контейнера, куда он тут же пополз, подвывая от боли и страха.

А я уже оглядывался, принимая следующее решение. Слева, у развороченного щита, на земле лежала девушка. Лицо в грязи, руки бессмысленно пытаются оттолкнуть тварь, глаза круглые, пустые. Но, по крайней мере она сумела включить «Каменную кожу» вместе с «Выбросом». Потому что над ней нависал жук, а она сдерживала его голыми руками. Хотя, до её смерти оставались считанные секунды.

Я прыгнул, не думая, и на лету рубанул «Gladius» сверху вниз, как мясник рубит кость. Клинок вошёл в сочленение, где толстая спинная пластина переходила более тонкую головную, которая как раз сейчас приподнималась из-за того, что жук наклонил голову. Его башка тут же, как по волшебству, отвалилась, оставшись в руках у лежащей девушки.

Девушка увидела меня и попыталась закричать, но из горла вышел только хрип.

— В сторону! — рявкнул я ей, и она, на удивление, услышала: откатилась, как могла, по грязи, и это спасло ей жизнь, потому что ноги у уже мертвого жука подломились и его тяжеленное тело с глухим стуком осело на землю.

Я бросил взгляд в сторону — девушка лежала на боку, глядя на меня так, будто не верила, что всё ещё дышит.

— Не подставляйся больше, — сказал я ей очевидную вещь просто, чтобы немного успокоить её, дать услышать простой человеческий воздух.

Она кивнула, этого было мне достаточно, и тут же услышал, как кто-то за спиной визжит — визжит не от боли, а от ужаса, — и обернулся ровно вовремя, чтобы увидеть, как жук выскакивает из-под земли и хватает человека за бок. Человек даже не успел закричать, только воздух из лёгких вышел рывком, и тут же потерял сознание.

Я рванул туда, уже понимая, что поздно, но тело всё равно сделало то, чему его учили: никогда не сдаваться! Я врубился в жука, как таран, усилив кожу и добавив «Выброса», клинок соскользнул по броне, выбив искру, и тут глаз жука взорвался изнутри.

Идеальное попадание! Олег продолжал работать.

Жук рухнул, и я еле успел разжать ему челюсти, чтобы он не подмял под себя раненого. Мужчина закашлялся, кровь пошла изо рта, но он был жив. Пока. Я присел рядом на секунду, проверил взглядом, что не всё так плохо и крикнул.

— Перевязка! — я надеялся, что меня кто-то услышит. — Быстро!

Кто-то то ли подполз, то ли подбежал, периодически дотрагиваясь руками до земли, как животное, и я увидел, что чьи-то дрожащие руки выдавили лечебный гель из тюбика и достали бинты. Хорошо.

Кто-то должен позаботиться о раненых, а кто-то должен продолжать убивать. И этот второй «кто-то» — я. Я снова ввязался в драку и в какой-то момент оказался рядом с эсквайр-инструктором Фридрихом. Он уже заносил меч для удара, но под ногой у него поехала мокрая гильза, и этого мгновения противостоящей ему твари должно было хватить, чтобы вцепиться ветерану в ногу.

Я не «спасал» его. Я просто ударил первым, потому что жук был ближе ко мне: меч рубанул по суставу, сбив твари траекторию, а клинок Фридриха в ту же секунду вошёл в щель между пластинами, и тварь рухнула, так и не поняв, кто именно её убил.

Фридрих выпрямился, метнул на меня взгляд — злой, тяжёлый, живой — и процедил сквозь зубы:

— Не мешайся.

— Работай, — усмехнулся я, и нас снова разделили течения схватки.

Это случилось внезапно. Я не знал, сколько времени прошло, но вдруг понял, что вокруг стало… иначе. Тише стало не сразу, не по мановению волшебной палочки. Просто паузы между звуками стали длиннее.

Очереди «Утёсов» уже не звучали сплошным потоком — они стали короткими, прицельными. Гранаты перестали рваться каждые пять секунд. Крики не исчезли, но изменились: вместо «помогите!» появились «сюда!», «держи!», «живой!», «перевязку!».

Я остановился, выдохнул и только сейчас почувствовал, как руки дрожат не от усталости, а от отката, который я всё это время запихнул глубоко в себя, не давая место слабости. В ушах всё ещё звенело, и мир слегка плыл, как после удара по голове, но «Выброс» держал тело в рабочем состоянии, как боевые стимуляторы космопехоты, когда человек сражается даже тогда, когда он уже не жилец.

Я оглянулся.

У дыры у периметра уже никого не было. Земля там шевелилась, будто живая, но наружу никто не лез. Несколько жуков валялись неподвижно, а остальные… остальные исчезли, как будто их действительно утянуло вниз следом за хозяином.

И тогда наступила тишина, но не абсолютная, нет, на Скверне абсолютной тишины не бывает. Тишина как после грозы, когда шум ливня и гром уже утих, но еще капает вода и капли громко стучат по подоконнику.

Бой закончился.

Я стоял среди дыма и грязи, с клинком в правой руке и чувствовал неестественную «пустоту» в левой. Впервые за весь этот час понял, что мне хочется не победы и не славы, а просто сесть на землю и не вставать. Но я не сел, а быстро сориентировавшись, пошел и подобрал с земли свою верную лопатку.

— Так-то лучше, — пробормотал я, отправив лопатку на её привычное место — в чехол на боку. И мне как будто действительно стало лучше.

Я вздохнул и медленно, еле переставляя ноги, ставшие тяжелыми, как гири, пошёл к «Утёсу», с которого уже соскочил комендант. Человек, с которым прямо сейчас у меня состоится тяжелый разговор, результатом которого станет чья-то жизнь…