Звездные Рыцари

Глава 25

Ночь прошла спокойно. Возможно, близость лагеря, возможно, что-то другое влияло на то, что живности вокруг практически не было. Даже вездесущие шакалы выли где-то совсем уж далеко, а кроме них никого размером больше жука (в привычном человеческом понимании — маленького жучка) в округе и не было.

Утро началось спокойно. Олег выглядел расслабленным, но я нутром чувствовал, что он боится, но старается не показывать этого. Что ж, это правильно. Страх в такой ситуации — лишний, ведь то, что должно сделать, будет сделано, так что смысл бояться?

Вся проблема была в том, что я понятия не имел, как именно «лечить» Олега. Не было у меня такого опыта. Да и, уверен, у никого другого в этой Галактике. Хотя… есть же Инквизиция и их, теперь уже понятный, интерес к «зараженным». Но, прямо сейчас это знание мне никак не поможет. Придется справляться самому. Да и сама Скверна может подкинуть проблем в процессе, так что лучше тщательно подготовиться к процессу.

Я долго выбирал место. Мне нужно такое место, где окружение работает на меня, а не против меня, где Олег не сможет сорваться и унести свои ноги в лес, если его переклинит, где я смогу держать дистанцию и в любой момент оборвать всё это, если почувствую, что внутри меня вместо воли снова поднимается ярость.

В итоге, я нашёл узкую каменную ложбину между двумя выступами, словно природа сама сделала здесь коридор, где шаг влево упирается в камень, шаг вправо упирается в камень, а впереди — тупик, и если ты хочешь бежать, тебе придётся бежать прямо на того, кто тебя держит, то есть — на меня, а это уже не бегство, а самоубийство.

Я разложил всё необходимое молча, методично, как делал всегда, когда хотел успокоить голову делом: верёвка — рядом, на всякий случай; фляга — открыта, чтобы можно было дать Олегу глоток, если он начнёт хрипеть; аптечка — также рядом, хотя я понятия не имею, чем бинт и антисептик может помочь в данной ситуации. Винтовку также положил рядом, не для Олега, а так, чтобы я мог схватить её одним движением, если из леса вылезет что-то излишне любопытное. Ну а «Gladius» я просто воткнул рядом в землю, хоть меня немного и покоробило такое обращение с оружием, зато удобно.

Олег стоял чуть в стороне, прислонившись спиной к камню, и смотрел на меня, немного хмурясь. Смотрел так, будто пытался понять — буду ли я его пытать, либо буду спасать, при этом он не может решить, чего боится больше. Я поймал себя на том, что мне хочется сказать ему что-то «человеческое», вроде «всё будет нормально», хотя я прекрасно понимал, что в мире, где нормальность измеряется количеством часов, которые ты прожил, такие фразы звучат хуже любой лжи.

— Подойди, — сказал я спокойно, и сам удивился, насколько ровным получился голос, потому что внутри всё меня сидел страх, но не страх перед тварями или Скверной, а про то, что я могу сделать с человеком одним неверным движением или мыслью.

Олег подошёл, остановился рядом, и тихо спросил:

— Это будет… больно?

Вопрос был простой, и от этого у меня внутри что-то неприятно сжалось, потому что простые вопросы всегда предполагают простые ответы, вот только у меня таких ответов не было.

— Понятия не имею, — честно ответил я без паузы, потому что если начать юлить, он почувствует это мгновенно, а нам сейчас не нужна ни ложь, ни жалость. — Предполагаю, что будет. И ты можешь отказаться.

Он моргнул, словно не ожидал услышать «можешь», и я понял, что в нём всё ещё живёт тот самый обычный человеческий рефлекс — цепляться за выбор, даже когда выборов почти нет.

— Но если я откажусь, то… — он сглотнул, и голос на секунду просел, — тогда Грейн меня убьёт.

Я посмотрел на него и кивнул.

— Скорее всего, да, — сказал я так же ровно. — Либо он убьёт тебя, либо он посадит тебя на верёвку и будет ждать, когда ты сорвёшься, чтобы убить тебя уже «по правилам». И я не хочу, чтобы ты умер вот так. Потому что это будет тупая смерть, и она ничего не решит.

Олег опустил взгляд на свои руки, на грязь под ногтями, на дрожь, которая то появлялась, то исчезала, и будто бы собирался сказать что-то важное, но не нашёл слов, и в этом молчании было больше согласия, чем в любом «да».

Я медленно выдохнул, заставляя себя не торопиться, потому что торопливость, по заветам старого Ульриха нужна «только при ловле блох», и продолжил, уже чуть мягче, но не позволяя себе скатиться в утешение:

— Слушай внимательно. Всё, что сейчас буду делать — это не про «спасти тебя». Это не про «выгнать Голос» одним рывком. Это всего лишь попытка сделать так, чтобы ты не стал полноценной чёртовой «дверью», что бы эта фигня не значила. Чтобы ты мог нормально функционировать и не «ломаться» от каждого шороха. Чтобы ты просто мог оставался собой. Олегом Собиным. Человеком.

Олег поднял глаза, и в них была простая просьба, почти детская, хотя и сказанная взрослым человеком:

— А если не получится?

Я молчал секунду, потому что сказать правду было тяжело, а сказать неправду — ещё тяжелее.

— Тогда я хотя бы буду знать, что сделал всё, что мог, — ответил я наконец и невесело усмехнулся. — И ты тоже будешь это знать, но… тебе будет всё равно, потому что ты, скорее всего, будешь мёртв.

Олег усмехнулся в ответ криво, с явным сарказмом.

— Прекрасно звучит, Виктор. Прямо… как речь перед расстрелом. И это очень… успокаивает.

Я мог бы ответить жёстко, мог бы просто послать его, мог бы сказать что-то вроде «не нравится — иди», и это было бы даже легче для меня, ведь мне не нужно было бы ничего решать, но… вдруг я поймал себя на том, что я всё равно останусь палачом, даже если просто отпущу его, не попытавшись. Просто физически его тогда убьёт кто-то Дургой.

— Других слов у меня для тебя нет, — покачал головой я.

Олег кивнул, и это был тот кивок, который делают люди, когда перестают ждать от мира справедливости и начинают ждать от себя только одного — выдержать и, желательно, не сломаться.

— Что мне делать? — спросил он.

Вот сейчас начиналась настоящая работа, и я почувствовал, как внутри меня поднимается не злость и не ярость, а то самое холодное, собранное состояние, которое Маршал называл волей, и от которого мир становится чуть тяжелее не снаружи, а внутри тебя самого, потому что ты перестаёшь колебаться и принимаешь решение — к чему бы это решение не привело.

— Первое, — сказал я, и это прозвучало, как приказ, потому что это и был приказ, только не противнику, а человеку, который попросил дать ему шанс. — Ты не геройствуешь.

— Я и не собирался, — хрипло выдохнул он, и на секунду в этом выдохе мелькнуло что-то живое.

— Второе, — продолжил я, — ты говоришь мне сразу, если тебе кажется, что ты «уплываешь». Не когда уже поздно. Не когда ты уже видишь долбанную пустоту или что ты там вообще видишь. А на первом же ощущении. «неправильности»!

Олег помедлил, потом кивнул.

— Третье, — я сделал паузу и посмотрел ему прямо в глаза, чтобы он понял, что это не «пункт инструкции», а граница. — Если ты скажешь «стоп», я не остановлюсь, даже не пытайся. Я сам буду решать, когда остановиться и никак не иначе. Это не обсуждается.

Олег сглотнул и снова кивнул, медленно.

— Четвёртое, — добавил я уже тише, — если ты начнёшь говорить чужими словами… молчи. Закрой рот. Прикуси язык, если надо. Я не буду разбираться, кто говорит. Я или дам тебе в рожу, чтобы ты пришел в себя, или же остановлюсь и… шансы на успех сильно уменьшатся.

Олег побледнел, но не отступил.

— Понял.

Я выдохнул ещё раз, коротко, как перед прыжком.

— Тогда встань сюда, — я показал ему место в узкой ложбине, где он будет упираться спиной в камень, где я смогу держать дистанцию. — Ноги шире. Руки вдоль тела. Дыши. Смотри на меня.

Олег занял место, неловко, но послушно, как человек, который не верит, что это может помочь, но верит, что понимает, что это его единственный шанс, и я вдруг понял, что под всей моей жёсткостью, под всеми моими правилами, под этим сухим командирским голосом всё равно сидит что-то упрямо человеческое, потому что мне было не всё равно, будет ли ему больно, и мне было не всё равно, сможет ли он выдержать, и мне было не всё равно… останется ли он человеком хотя бы ещё на один день.

Я сделал шаг назад, удерживая в голове не картинку «враг», а картинку «человек», и именно это было самым трудным, потому что на человека страшнее давить, чем тварь.

— Сейчас начнём, — сказал я.

И впервые за долгое время мне захотелось добавить «держись», но я не добавил, потому что «держись» — это тоже форма слабости, которую легко превратить в просьбу, а просьбы здесь не работают, здесь работают только правила и воля.

Я просто поднял взгляд, собрал внутри себя холодное, тяжёлое спокойствие и, не позволяя ему превратиться в ярость, начал давить…

Сначала ничего не произошло. Вообще ничего, кроме того, что воздух будто бы стал чуть плотнее, как бывает перед грозой, когда ты ещё не слышишь грома, но уже ощущаешь кожей, что небо «налилось силой». Это ощущение, как ни странно, успокаивало, потому что оно было понятным и физическим, а значит — контролируемым: не шёпот, не видение, не чужие слова, а просто тяжесть, которую я сам впустил в грудь, удержал, собрал в кулак и не позволил расползтись по миру волной. Пока не позволил…

Олег стоял, упираясь лопатками в камень, стараясь держать спину ровно, а плечи — неподвижными, словно любая дрожь могла спровоцировать во мне ту самую ярость, которой он боялся не меньше, чем Голоса, и первые несколько секунд он даже выглядел почти спокойным, но это было то спокойствие, которое держится «на зубах» и на силе воли, как тонкая палка держит на себе весь вес — ровно до первого треска.

— Дыши, — сказал я коротко.

Он вдохнул, выдохнул, ещё раз, и на третьем выдохе у него вдруг дёрнулась шея, как будто под кожей что-то попыталось вывернуться наружу, а в глазах на мгновение мелькнуло то самое «не его», пустое и не фокусирующееся, когда взгляд смотрит не на тебя, а сквозь тебя, как сквозь стекло. Я почувствовал, как внутри меня поднимается пока ещё лёгкий страх — страх про то, что я сейчас могу просто не успеть.

Я чуть усилил давление, совсем незначительно, почти незаметно, но тут же увидел эффект: Олег не «сломался», не упал и не закричал, он просто резко побледнел и громко и с трудом сглотнул так, будто его горло пересохло в одну секунду. Потом губы его сами собой разомкнулись, и изнутри рванулось наружу что-то чужое, что не было словом, а что-то вроде «попытки в слово», как если бы кто-то пробовал говорить через человеческую гортань, не понимая, как она в принципе устроена.

Затем Олег закашлялся. Сухо, резко, с надрывом, и я увидел на его губах тёмную кровь, совсем немного, но достаточно, чтобы я понял: если я сейчас продолжу в этом же темпе, я просто убью его к чертям!

— Смотри на меня, Олег! — мне было нужно зацепить его за человеческое, за простое, за то, что ещё не успели отнять. За его человеческое имя.

Олег поднял взгляд, и в этот момент я увидел что в нём было не безумие и не одержимость, там была паника человека, который тонет и пытается ухватиться за край лодки, и это было хорошо, потому что паника сейчас всё еще вполне человеческая, а значит, с ней можно работать.

— Дыши ровно. Посчитай до десяти и обратно, — приказал я.

Он попытался. Сначала сбился. Потом снова попытался. Губы у него дрожали, но он заставил себя выдыхать длиннее, чем вдыхать, как будто растягивал время, и вместе с этим растягиванием я почувствовал, как внутри него что-то упирается, что-то сопротивляется, как будто паразит давит не наружу, а стремится внутрь, стараясь снова найти трещину пошире.

Я держал направленное «давление» ровным, как держат руку на шейной артерии раненого, чтобы остановить кровь, но не задушить и следил за происходящим. Машинально заметил, что несмотря на прохладное утро я полностью вспотел, как будто я сейчас нахожусь в сауне. Пришлось даже рукавом смахнуть пот, что застилал мне глаза.

Олег снова дёрнулся, и на этот раз его тело попыталось сделать шаг вперёд, как будто он решил (или не он) решил, что нужно спасаться. Я инстинктивно напрягся, готовый схватить его и прижать к камню, но остановил себя на полдвижения, потому что если я сейчас полезу руками, я сорвусь в ярость, а ярость — это то, чем я не имею права лечить.

— Стоять! — сказал я.

И он… остановился.

Он остановился, словно внутри него действительно осталось что-то, что слушает не Голос, а мою команду, но это была не победа, это был первый маленький факт, на который можно опереться, потому что если человек способен остановиться в тот момент, когда его тянет наружу, значит, он ещё остается человеком.

«Воля. Не ярость!» — сухо прозвучал в голове голос Маршал, как удар линейкой по пальцам.

Я скрипнул зубами, потому что он был прав, как всегда, и потому что мне хотелось ему ответить что-нибудь грубое и человеческое, но я не стал. Вместо этого я сделал то, чему меня учили с детства: разделил задачу на шаги и начал работать по шагам, а не по эмоции.

— Слушай, Олег, — сказал я уже чуть тише, не смягчая смысл, но смягчая форму, потому что именно в этот момент мне нужно было не сломать его волю, а дать ей точку опоры. — Ты сейчас не «побеждаешь Голос». Ты просто не даёшь ему командовать телом. Понимаешь? Не даёшь. Всё. Пока что этого достаточно.

Олег кивнул — едва заметно, скорее глазами, чем головой, потому что головой он сейчас двигать боялся, будто любое движение может сорвать нить.

— Хорошо… — прохрипел он.

Я выдержал паузу, чтобы это «хорошо» стало его собственным решением, а не моим давлением, потому что если он будет держаться только на моей силе, то стоит мне отвернуться — и он снова «уплывёт». А нам нужно другое. Нам нужно, чтобы он начал держаться сам, пусть даже на костылях, пусть даже через боль.

— Скажи фразу, — прохрипел я, неожиданно поняв, что у меня у самого в горле, как в пустыне, но прерваться на глоток воды точно нельзя. — Не думай! Любую короткую. Только твою. Чтобы за неё можно было цеплялся.

Он моргнул, пытаясь понять, что я от него хочу, и я увидел, как у него в голове борются две вещи: страх и желание выжить, и желание выжить всё-таки победило.

— Я… здесь, — выдавил он.

— Ещё раз, — сказал я.

— Я здесь, — повторил он, чуть увереннее.

— Ещё раз!!! — практически выкрикнул я, немного меняя воздействие, чтобы оно оказалось чуть более «поддерживающим». Одновременно боясь, что всё это происходит исключительно в моём воспалённом разуме и на самом деле я не могу ничего ни контролировать не менять.

И в этот момент паразит, будто почувствовав, что его лишают главного его вновь обретённого тела, снова попытался перехватить контроль, и Олег резко дёрнулся, закашлялся, но вместо гортанного «чужого» звука я услышал хриплое, злое, человеческое:

— Я… ЗДЕСЬ!!!

Вот тогда я впервые за всё это время почувствовал, что мы не просто тратим время впустую из разряда «перед смертью не надышишься», а действительно делаем что-то полезное, и от этого ощущения внутри поднялось тепло, очень человеческое, почти радость, но я тут же задавил её, боясь «спугнуть».

И всё же, даже «задавив», я успел поймать самое главное — мгновение, ради которого стоило терпеть и кровь на губах, и сухость в горле, и собственный страх: в ту секунду, когда Олег рявкнул своё «Я ЗДЕСЬ!», внутри него словно что-то взвыло, не голосом и не словом, а чистой, животной злостью и болью, как воет пёс, которому впервые в жизни показали цепь и ткнули мордой в миску, объясняя простую истину — хозяин здесь не ты.

Я не видел паразита глазами, но я чувствовал его так же отчётливо, как упёртый сзади в затылок холодный ствол плазмогана. Паразит метался внутри Олега, пытался вырваться наружу и захватить контроль над телом, пытался подцепить меня на эмоцию, вызвать ярость, на любое «сорвись», потому что ярость — его стихия и его «топливо», и именно поэтому Маршал так бесил меня своей сухостью и своей правотой, когда он требовал почти невозможного: давить не злостью, а волей.

И я сделал это!

Я держал «давление» не как копье, которое вдавливают в сердце, а как железные тиски, которые не ломают кость, но не дают даже шевельнуться, и в какой-то момент почувствовал, как эта дрянь, привыкшая к человеческой слабости, впервые упёрлась не в страх и не в панику, а в голую, спокойную человеческую волю, и… кажется, просто не нашла, за что зацепиться!

Олег тоже это почувствовал. Я увидел это по глазам, по тому, как он не просто повторил фразу, а вцепился в неё, как в спасательный крюк, и именно это было самым «прорывом»: я не тащил его за шкирку через реку и не удерживал верёвкой на песке, я впервые увидел, как он сам, своим выбором, своим упрямством, своей человеческой злостью на собственную слабость, становится хотя бы на секунду хозяином в собственной голове.

Паразит не умер. Я это понял сразу. Но он… отступил. Просто оттого, что, казалось бы потенциальный раб внезапно превратился в хозяина и приказал ему «Нельзя!». И от этого «нельзя» внутри у меня будто что-то щёлкнуло и расправилось, как расправляется пружина, которую долгое время держали сжатой: не восторг героя, не радость спасителя, а хищное, почти неприличное облегчение, граничащее с наслаждением, потому что впервые за всё время Голос не шептал и не тянул — он скулил и пятился!

Я не удержался и сам, почти беззвучно, выдохнул в сторону Олега, как приказ и как подтверждение, чтобы он услышал не только ушами, но и всем телом:

— Ещё!

И в этот момент, на самом краю сознания, Маршал коротко и удовлетворённо бросил, и в этих двух словах было больше похвалы, чем в любой речи:

«Вот так!»

— Молодец, — сказал я сухо.

Олега сейчас явно «отпускало», он улыбнулся одной половиной губ, и эта кривая улыбка выглядела… прекрасно, ведь в ней было столько человеческого!

Я держал давление ещё несколько секунд, потом начал медленно отпускать, как отпускают тиски, чтобы не сорвать резьбу. По мере того, как тяжесть уходила из воздуха, Олег не упал и не «выключился», он просто медленно сполз спиной по камню вниз, сел на землю и, глядя куда-то вбок, прошептал:

— Это… не конец?

— Нет, — ответил я. — Это только начало.

Он поднял на меня глаза, и в них было то, что я хотел увидеть ещё вчера: не просьба «спаси», а вопрос «что дальше».

— Дальше ты будешь делать это сам, — сказал я, и сам услышал, что звучит жестко, но иначе нельзя. — Я буду рядом. И я буду помогать. Но если ты не начнёшь держать себя сам, мы оба сдохнем, и это будет самая тупая смерть из возможных.

Олег кивнул, и я понял, что он принял не обещание, а условия.

Я поднялся, подал ему флягу, он сделал два глотка, и на втором его снова «повело», но он сам выдохнул, сам прошептал своё «я здесь», сам удержал взгляд на камне перед собой, и это был второй маленький факт, почти незаметный, но очень важный: он начал учиться.

А я, глядя на него, вдруг поймал себя на том, что становлюсь жёстче не потому, что черствею, а потому, что иначе не смогу сохранить… порядок вокруг себя. И в этой жесткости всё равно остаётся что-то упрямо человеческое, потому что мне, чёрт возьми, всё ещё не всё равно!

— Отдохни минуту, — сказал я. — Потом ещё один подход.

И пока он сидел, держась за своё короткое «я здесь», я краем слуха ловил лес и базу, потому что Скверна не уважает чужие планы, и где-то там, совсем недалеко, уже слышался шум, который вполне может оборвать наше лечение и заставить нас снова делать выбор.

Сначала я решил, что мне кажется.

Шум был слишком далёким, слишком глухим, будто кто-то бил железом о железо не рядом с модулем, а где-то на окраине, за деревьями, где звук теряется и превращается в дрожь в воздухе, и именно поэтому он был страшнее обычных выстрелов: выстрелы были бы понятными, а это… это было просто похоже на что-то угрожающее и непонятное. А от этого ещё более страшное.

Я включил «пробуждение инстинктов». Мы находились достаточно далеко от лагеря, чтобы «не услышали» нас, но достаточно близко, чтобы слышать самим. Точнее — чтобы слышал конкретно я, чей уровень «пробуждения» точно превосходил всех находящихся в «Браво-7». И это был просто факт, который я уже принял.

И сразу ветер донёс резкий, человеческий крик. Один. Второй… А следом — короткую, отрывистую очередь, не учебную, не спокойную, а когда стреляющий уже не выбирает, а просто пытается стрелять куда-то в сторону угрозы.

Я застыл на месте, мозг мгновенно перебрал варианты и нашёл только один — похоже, на «Браво-7» прямо сейчас большие проблемы. Будто в подтверждение, со стороны базы разнёсся протяжный, истеричный, узнаваемый даже на расстоянии вопль «кукушки», который своей интонацией выдавал определённые проблемы. Дозорный не просто был встревожен — он был в полнейшем ужасе, ведь за последнее время я буквально стал чёртовым экспертом в этих типах эмоций.

— Твою мать… — выдохнул я себе под нос, и в этот раз это было не ругательство, а констатация. — Виктор, тебе снова предстоит сделать выбор…

Что бы там ни происходило, это уже началось.