21 день

19

Первое, что я замечаю, когда просыпаюсь, — странный рокот, источник которого не могу определить. Веки настолько отяжелели, что невозможно открыть глаза, а во рту до того сухо, будто я наелась песка. Отчаянно пытаюсь прийти в себя. Тут опасно. Я в опасности. Мысль ускользает, прежде чем я успеваю ее уловить. Знаю, что нельзя терять контроль над собой, но беспамятство тянет за собой, давит тяжелым грузом. Я слишком устала, слишком измучена, слишком бессильна, чтобы дать отпор.

Бесконечно устала…

Я охотно погружаюсь назад в черноту.

Когда я в следующий раз прихожу в себя, чувствую себя немного лучше. Я все еще слышу рокот, который через несколько минут опознаю как звук двигателя. Щека упирается в твердую поверхность, которая слегка вибрирует. С огромным усилием открываю глаза, но вокруг все та же темнота. Я в грузовом отсеке? Опираюсь ладонями о пол и пытаюсь встать. Тут же меня охватывает волна тошноты.

Не так быстро, Лу, дорогуша.

Мучительная боль пульсирует в висках, горло першит, во рту мерзкий привкус. Лихорадочно вспоминаю, что произошло.

Письмо… Видеозвонок от Бекки. Кевин — он же Фил. Побег через лес. Звонок в полицию. Машина на дороге. Вонючая тряпка. Будешь страдать. Чернота.

Медленно, словно из вязкой мглы, ко мне возвращаются воспоминания. Делаю несколько глубоких вдохов и осторожно сажусь. Борюсь с тошнотой, медленно поворачиваю голову. Тут не совсем темно. Дневной свет пробивается через узкую щель в дверях, и если я встану, то смогу разглядеть хотя бы очертания окрестностей.

Моя тюрьма размером примерно четыре на три фута, со стенами из голого металла и дощатым полом. В углу валяется бесформенная куча, и я, присмотревшись, понимаю, что это одеяла, в другом — небольшой походный туалет. Хоть какой-то призрак комфорта… Что, Фил планирует запереть меня здесь на длительный период времени?

На длительный период? Нулевой день наступил? Или нет? Сколько я провалялась без сознания?

Я тяжело сглатываю, убираю со лба спутанные пряди и худо-бедно концентрируюсь.

Ясное дело, я в машине. Возможно, это рабочий фургон Фила. На свою беду, я ни разу толком не обращала внимания, на чем он приезжает. Мини-вэн? Идиотка, знала бы, ни за что не забралась бы в эту чертову мышеловку добровольно. А Фил… Он, возможно, предвидел мой побег и бросил свою личную «ауди» у меня перед домом, притупив мою бдительность.

Упираюсь в стену руками и с трудом принимаю стоячее положение. Я настолько слаба, что на очередном ухабе, когда машина подпрыгивает вверх, падаю на пол и ударяюсь затылком. Подавляю стон и на ощупь пробираюсь к задней части кузова — к двери, где есть щель. Нужно хотя бы попробовать понять, где сейчас едет этот чертов фургон.

Какой-то скрежет заставляет меня замереть и прислушаться. В течение следующих нескольких минут я ничего не слышу, кроме ровного рокотания двигателя. Продолжаю ползком продвигаться к двери. Что-то скрежещет снова. Я тут не одна? — приходит в голову пугающая мысль. В панике осматриваюсь. Да нет, кому тут быть кроме меня!

Новый подскок на ухабе. Меня ведет в сторону, и я сильно ударяюсь локтем. Боль пронзает мою голень, когда я приземляюсь на разбитое колено. Слезы наворачиваются на глаза, и стон на этот раз не получается сдержать. Все шишки, ссадины и синяки, заработанные мною в лесу, напоминают о себе с новой силой, и мне требуются некоторое время и усилие для того, чтобы просто нормально вдохнуть.

После того как первая волна боли стихает, я наклоняюсь, чтобы осмотреть свою лодыжку. Только сейчас замечаю металлическую скобу на щиколотке. Напрягший меня скрежет издавала цепь, тянущаяся от моей ноги к вмонтированному в пол звену. Бессмысленно пытаюсь сдернуть цепь. Увы, она прочна, а замок, скрепляющий скобу на мне, выглядит на все сто гребаных процентов добротно.

Все напрасно… Мое похищение было спланировано заранее, это становится все более очевидным. Единственное, чего Фил не сумел рассчитать, так это времени.

Интересно, как долго он собирался притворяться добрым самаритянином, не разоблачи его Бекки? И я даже позволила ему спать в своей комнате! Надо ж быть такой наивной и доверчивой дурой. Уверена, Фил и сам был в шоке от моей беспечности.

Проползаю в угол, где свалены одеяла, яростно раскидываю их. Под ними ничего. В биотуалете тоже ничего особенного углядеть не могу — ну, кроме того, что само его присутствие здесь настораживает.

Прощупываю переборку, за которой сидит водитель, затем боковые стенки. Вскоре мне кажется, что я изучила здесь каждую щель. Но до дверей в торце я не могу добраться — не пускает цепь. Стараюсь запрещать себе негативные мысли — конечно, положеньице у меня безвыходное, но стоит признаться себе в этом, и неминуема паническая атака. Так что стараюсь дышать спокойно и мыслить по возможности последовательно.

Дверь… Все, что я могу, — коснуться кончиками пальцев холодного металла, и только. То есть внезапно наброситься на Фила, когда он распахнет створки, у меня не получится. Да и какое там наброситься — с цепью на ноге!

Отползая назад в угол, где я сидела, испытываю кратковременное озарение. Мобильник! Ощупываю карманы и издаю разочарованный стон. Конечно же мобильник он забрал. Было бы слишком хорошо оставить его мне. Он выключил его? Будет ли полиция отслеживать устройство после того, как они не найдут меня, несмотря на мой экстренный вызов? Черт, я должна была позвонить кому-то другому и объяснить, что я задумала. Хоть бы Бекки догадалась что к чему…

До смерти Ника Фил, он же Кевин, был у них постоянным курьером. Он так же втерся в их доверие, как и в мое, за последние несколько месяцев. Фил мог находиться в непосредственной близости от моего дома почти каждый день, ничуть не вызывая подозрений. Я с моей фанатичной любовью к ароматическим свечам и Ник с его еще школьным увлечением моделированием — Бекки рассказывала мне об этом. Ник, вероятно, делал заказы так же часто, как и я… За последние два года у Фила было достаточно времени, чтобы составить точную картину моей жизни, познакомиться с моим распорядком дня и моими привычками. В какой-то момент он гарантированно увидел, где я храню ключи, и сумел незаметно сделать дубликат. Сколько раз он заходил в мой дом? Сколько раз стоял рядом со мной, пока я спала? Наверняка он проделывал что-то подобное в доме Ника и Бекки. Фил постепенно завоевывал их доверие, а потом ему удалось спровоцировать смерть Ника от передозировки снотворного. Кажется, я вторая в его списке, и если он успешно разделается со мной, неизбежно придет очередь Патрика и Дэйны.

Но почему? Зачем все эти усилия? Был ли он другом Астрид? Родственником? Или они познакомились, скажем, в психиатрической клинике? Влюбились друг в друга? Какая связь между Филом и тем, что тогда произошло? Какой у этого парня мотив для того, чтобы оживить прошлое таким вот ужасным образом? В чем причина его мести?

Я понятия не имею, и нет способа узнать.

Все, что я могу сделать, — это надеяться, что полиция или Бекки сделают правильные выводы. Почему, черт возьми, я не вела себя бдительнее? Вся эта накручивавшаяся с момента получения самого первого письма паранойя рассеялась, как назло, накануне нулевого дня.

Я меняю позу. Я ничего не могу сделать, кроме как ждать, что он приготовил для меня.

Чем дольше я таращусь перед собой, тем сильнее теряю ощущение времени. Но хотя бы пульсация в моей голове ушла — наркоз отпустил. В коробчонке на колесах становится все холоднее и холоднее, и света через щель в дверях уже почти не видать. Видимо, на улице сгустились сумерки. Как долго я пробыла в отключке? — снова задаюсь вопросом. И когда закончился долбаный обратный отсчет?

Облизываю потрескавшиеся губы. Мое горло все еще першит, и жажда становится невыносимой. Почему здесь есть туалет, но нет воды? Фил забыл об этом или я должна медленно умереть от жажды? Подтягиваю ноги, обхватываю их руками и кладу подбородок на колени. Пытаюсь согреться, но не могу заставить себя завернуться в одно из одеял. Ну уж нет.

Погружаюсь в какое-то сонное безразличие, которое испаряется, как только фургон останавливается. Через несколько секунд звук двигателя глохнет. В наступившей тишине понимаю, сколь успокаивающе действовали на меня звук мотора и монотонная вибрация стенок. Пока Фил был за рулем, мне с его стороны ничего не грозило. Но теперь все иначе.

Может, мы остановились у заправки и кругом полно людей? Я начинаю бешено стучать по стенкам и кричать во все горло о помощи.

Ничего не происходит.

В какой-то момент я снова погружусь в себя. Руки болят, горло горит, но я ничего не добилась. Измученная, по-прежнему напряженная, прислушиваюсь и смотрю на двухстворчатую дверь в торце.

Когда хлопает дверь со стороны водителя, я вздрагиваю — Фил вышел. Слышу, как он ходит вокруг машины. Под его ботинками хрустят камни, так что мы не на асфальтированной дороге и не на гравийной подъездной дорожке, а, скорее всего, на грунтовке где-то за городом. Я сплетаю пальцы и нервно кусаю костяшки. Шаги замирают у торца, раздается приглушенный щелчок. Через пару мгновений дверь с грохотом распахивается, и я вжимаюсь в стену. Смотрю в темноту, беспомощная перед тем, что вот-вот произойдет.

Что-то вылетает из проема и ударяет меня по лодыжке. Я сдавленно всхлипываю от неожиданности. Затем двери с грохотом смыкаются, и я снова одна.

Пока шаги удаляются, храню неподвижность. Остывающий двигатель издает несколько немелодичных тресков. Тихо. Но не так, как в пустом доме, где, если прислушаться, можно уловить тихий гул от, скажем, работающих электроприборов. И не как на лоне природы, когда за тобой никто не гонится: в лесу шелестят деревья и переговариваются птицы. Здесь абсолютная тишина, как в могиле.

Я борюсь с растущей паникой, прижимаю кончики пальцев к вискам, концентрируюсь на дыхании. В моей тюрьме почти кромешная тьма, но достаточно воздуха. Непосредственной опасности в сию минуту нет, нет и причин волноваться.

Моя довольно глупая мантра работает до тех пор, пока я не вспоминаю, что он бросил что-то внутрь. И снова накатывает волна страха. Стиснув зубы, я обшариваю все вокруг себя в поисках того, что ударило по лодыжке. Чувство незнания, чего я собираюсь коснуться, почти невыносимо.

Когда моя рука что-то нащупывает, я инстинктивно вздрагиваю. Судорожно выдыхаю и заставляю себя снова вытянуть руку. Пальцы скользят по чуть скругленной поверхности — гладкой, прохладной, продолговатой. Предмет твердый, но продавливается при нажиме.

Кажется, это пластиковая бутылка.

Внезапно моя жажда возвращается с удвоенной силой. Я беру бутылку и взвешиваю ее в руке. Кажется, вмещает литр или полтора. Нерешительно отвинчиваю пробку. Какая бы жидкость ни была внутри, она не имеет запаха.

Без дальнейших колебаний подношу бутылку к губам и делаю несколько глотков. Сначала медленно, потом все быстрее и быстрее — настоящее благословение моему засохшему горлу. Закрутив крышку, делаю паузу и прислушиваюсь к себе. Я чувствую себя хорошо в данных обстоятельствах — ни внезапной усталости, ни какого-либо другого беспокоящего воздействия.

Ставлю бутылку рядом с собой и наконец тянусь за одеялом. Липкий холод объял меня. Оборачиваю себя грубой тканью, ложусь, свернувшись в клубок, и закрываю глаза. До недавнего времени я не могла представить, что отсутствие света заставит меня чувствовать себя настолько дезориентированной и потерянной. В моем доме, в лесу ночью — везде хоть слабый отблеск света. Здесь с наступлением ночи полная тьма грозит раздавить меня.

Проходит много времени, прежде чем я проваливаюсь в беспокойный сон, из которого меня то и дело вырывают кошмары и внезапные приступы тревоги. Это самые долгие часы в моей жизни. В какой-то момент я, шатаясь, встаю на ноги и бреду к туалету, затем снова сажусь в угол. Несмотря на одеяло, обернутое вокруг плеч, я продрогла до костей. Небольшая зарядка, вероятно, улучшила бы мое кровообращение, но я не могу заставить себя напрячь силы, так и сижу парализованная, прислонившись спиной к холодной металлической стене, и жду.

Даже когда снаружи что-то шевелится, я не двигаюсь. Я слишком измучена, чтобы чувствовать ужас, соответствующий ситуации. Я полностью истощена.

В какой-то момент бесстрастно замечаю свет фонарика, проникающего в щель между створками. Что-то проталкивается в нее и с глухим стуком падает на пол.

Чуть позже водительская дверь с грохотом закрывается, оживает двигатель, машина трогается с места. Хотя я не знаю цели нашего путешествия, вдруг чувствую себя лучше, потому что хоть что-то происходит.

Позволяю себе несколько минут передышки.

Пока Фил за рулем, он не нападет на меня.

Что он просунул в щель? Какая-то штука упала совсем рядом со мной, но из-за мрака ее не видать. Конечно, рано или поздно я узнаю, что это. Но пока медлю. Пока я могу хотя бы на короткий миг вообразить, что сама решаю, буду ли выполнять его невысказанное повеление.

Сижу смирно, кажется, целую вечность, прощупывая глазами тьму, но по прошествии нескольких минут понимаю, что колеблюсь больше из страха, чем из желания ощутить над ситуацией призрачный контроль. Набираюсь храбрости, ползу вперед на коленках и руках. Вот… Скомканная бумажка, в которую что-то завернуто. Какой-то совсем небольшой предметик, с щелчком ударяющийся об пол, когда я разворачиваю сверток. Нащупываю и поднимаю его.

Зажигалка.

Мои пальцы так сильно дрожат, что мне требуется аж три попытки, чтобы высечь пламя. Щурюсь и неохотно читаю написанное на бумажке.

НУЛЕВОЙ ДЕНЬ.

О, черт! Только не здесь. Не сейчас.

Фил держит меня в своей власти. Зачем он продолжает мучить меня?

Ты это заслужила.

Слезы катятся по моим щекам, когда я пытаюсь сосредоточиться на тексте.

Смерть застала Луизу в полночь.

Я вздрагиваю. Такая же фраза была написана на мосту. Точно такая же. Неприятное покалывание ползет по моему позвоночнику, заставляя сгорбиться и закутаться в одеяло еще плотнее.

Прошло три недели с тех пор, как она получила первое электронное письмо.

Трех недель хватило, чтобы превратить ее, беспечную обывательницу, в бледную тень самой себя.

Три недели, на протяжении которых она почти не могла спать от страха.

Три недели неверия и отчуждения.

Три недели сущего ада.

Ее преследователь так и остался неизвестным. Тень хорошо скрывает его.

Но кто способен на подобную жестокость?

У нее не было даже возможности защититься. Она даже не узнала, за что ей все это. Не узнала, какой смысл избирать целью именно ее.

В свой последний день она была, как никогда, близка к срыву. Утром ей пришло еще одно электронное письмо с извещением о ее смерти. Такое — не впервой, но она понимала, что больше писем не будет. И жизни не будет тоже.

После нулевого дня все кончится.

Страх запретил ей доверяться кому-либо. Страх неприятия, насмешек, сомнений в ее здравомыслии — страх быть отвергнутой. Так что она терпела все это одна.

И вот ее час пробил. Она, еще живая, пытается делать хорошую мину при плохой игре. Она гуляет, общается, играет всю ту же роль довольной всем обывательницы. Ходит в школу. Пытается удержать остатки самообладания.

Но…

Вот она идет домой. Дом ее родителей в отдаленном районе. Чтобы до него добраться, нужно перейти мост. Мост над оживленной железнодорожной веткой, переход через который никогда ее не пугал.

На этот раз все будет по-другому.

Она знала, что-то будет ждать ее там.

Она знала, что на мосту должно произойти что-то ужасное.

История в электронном письме предсказала такой исход.

В ста метрах от моста она заметила преследователя.

Он называет ее имя. Его голос такой неясный и глухой, как шепот ветра. Но ветер не может знать ее имени.

Она ускоряет шаги, оглядывается через плечо. Не одна, а две фигуры в черных очках и с фонарями в руках приближаются. Слепящий луч бьет по глазам: она не разбирает их лиц.

Они все зовут ее по имени.

И она бежит. Да только куда бежать? Зачем?

Впереди железнодорожная насыпь, исчезающая в грязно-сером вечернем свете, и мост. Остается лишь один вариант. Единственный шанс на опасение — стать быстрее преследователей. Так что она бежит так быстро, как никогда в жизни не бегала.

Всего несколько метров до моста, но и там ее уже ждут в темноте. Еще пара фигур в черном. Безликая пара.

В ушах звенит пульс, она так часто и громко дышит, что не разбирает лязг приближающегося состава.

Вниз по насыпи. Или так, или смерть.

Она рывком бросается влево, не обращая внимания на крики позади нее, скользя по крутому склону. Гравий острый, он рвет на ней одежду, царапает. Она не чувствует боли. Ничего уже не чувствует. Такая же омертвевшая, как серый камень, на который брызжет алая кровь.

Земля начинает дрожать. Рельсы вибрируют. Наплевать.

Смерть идет по пятам.

Она должна убежать, спастись. С обеих сторон крутой склон.

Она прыгает. Но очень неловко, неудачно. И прыжок становится падением.

Ее руки сжимают вибрирующий металл, ее лицо рядом о рельсами.

Рельсы! Надо отползти, пока поезд не подоспел.

Но ее нога застряла. Она стреножена. Не может двигаться.

Поезд приближается. Неудержимый. Она должна отползти раньше…

Оглушительный лязг. Вопль стали. Финал неизбежен. Его не остановить.

Последняя попытка спасти себя.

Боль сокрушительна.

Колеса высекают искры. Они впиваются ей в тело. Жгут. Больно. Очень больно.

А потом все пропадает.

Смерть.

Мое сердце колотится так громко, что мне кажется, я слышу эхо, отскакивающее от стенок фургона.

Этот текст — самый длинный. И кое-что отличает его от всех предыдущих. Все, что я получала до этого момента, было так или иначе подправлено. Подстроено и выдумано специально под меня. Под те ситуации, в которых я вполне могла оказаться.

Но этот текст — в точности такой, как мы когда-то послали Астрид.

Не убрано упоминание школы, написано о неосведомленности жертвы — она не знает, за какие же грехи на нее свалилось все это.

Слово в слово. Точь-в-точь.

В этот момент ко мне приходит озарение, каким может быть мой личный сценарий нулевого дня, и я забываю глотать.

Когда я снова просматриваю эти жуткие строки, слезы наворачиваются на глаза и капают на бумагу. Но на этот раз слезы не страха, а сочувствия и стыда. За последние несколько недель я не только поняла, я действительно прожила все то, через что мы когда-то прогнали Астрид. Этот текст заставил меня впервые задуматься о том, что я, возможно, заслужила наказание. Впервые я чувствую не только сожаление, но и глубокое раскаяние. И жгучее чувство вины.