Беглый в Гаване 3

Глава 11

После второго танца они с Аленой возвращались к своему столику. Щёки горели, кожа на спине под платьем влажная, но взгляд ясный. Алена смеялась, на ходу поправляя серёжку, и вдруг — чуть сбилась с шага.

Он заметил, как к ним, не спеша, направляется здоровяк в расстёгнутой гавайке, с коротко остриженной головой и золотыми зубами. В глазах — наглый блеск.

Тот уже загородил дорогу, повернувшись прямо к Алене:

— Ты сегодня самая caliente, muñeca(жгучая куколка, дословно «горячая, кукла»). Это твой вечер. Танцуй со мной. Mi amor(Любовь моя).

Она отступила на полшага, не испугавшись, но сдержанно:

— У меня кавалер.

— Это? — он окинул Щеглова взглядом снизу вверх, с прищуром. — Он мальчик. А я — мужчина.

Щеглов встал между ними. Спокойно, без резких движений:

— Отойди. Мы уходим.

— О, вы уже у-у-уходите… — пропел тот. — Тогда проводите даму как положено. А то я её сам отведу. Вон туда.

Он кивнул куда-то вглубь зала, где музыка звучала глуше, а свет был тусклее. Щеглов не стал повторять. Он просто шагнул вперёд.

Первый удар нанёс не он — но был готов.

Кулак верзилы летел к нему как паровоз — мощно, но немного медленно. В кабацкой драке нет правил, тем более при такой разнице в весе. Когда-то, еще на срочной флотской службе, инструктор объяснил ему тактику боя с таким вот противником: нужно уйти вниз, но не сгибая ноги в коленях, а просто сведя их вместе, почти как в боксе, только из более широкой стойки. Тогда уход в низ будет глубже и быстрее. Мозг вспомнил и тело само выполнило таклй уход, и сразу молниеносный удар в пах как в карате — кулаком от плеча, доворотом плеч и криком «ки-я-я-я».

Из угла зала кто-то крикнул: «¡Eh!(Эй!)», и послышались возгласы, столы отъезжали в стороны, официанты мелькнули с подносами. Девчонки вскочили, а парни — наоборот, остались сидеть, затаив дыхание.

Щеглов схватил наглеца за рубашку, тот дёрнулся — но Алена уже крикнула:

— Саша, аккуратно — он с охраной!

Словно по команде, со стороны сцены вынырнули две тени. Щеглов резко толкнул одного из охранников плечом, отскочил в сторону, схватил пепельницу со стола и, без особого прицела, метнул — не в лицо, в грудь. Тот охнул, сгруппировался, но отступил.

В этот момент появился пожилой метрдотель в белом, как капитан на мостике:

— Caballeros, caballeros! No violencia! Aquí no!(Господа, господа, господа! Никакого насилия! Только не здесь!)

Алена уже схватила Сашу за руку, увлекая к выходу:

— Быстро. Пока всех не выкинули.

Щеглов, шатаясь, с порванным рукавом и распухшей скулой, оглянулся на того, кто нарывался. Тот стоял, на коленях зажав руки между ног и уже выпрямляясь, глаза были злые, но неуверенные. Пацаны рядом были, но влезать не спешили — знали, что дальше не клуб, а участок.

На выходе Щеглов сплюнул кровь на плитку.

— Это было… не идеально.

— Это было прекрасно, — прошептала Алена, подхватив его под локоть. — Я еще не разу не видела, чтобы за меня так дрались. Серьёзно. Не из-за понтов, а потому что не принцип не позволяет.

— Да он ещё жив, — сказал Саша, протирая кулак. — Я в форме.

— Если бы ты был не в форме, мы бы не танцевали. Пошли, герой. У меня в номере есть лёд. И ещё кое-что, чтобы ты не забыл этот вечер.

Они шли по служебной стоянке. Голова гудела, но взгляд был светлым. Ночь была его. И девушка — тоже.

Машина легко катила по ночной Гаване, и только фары выхватывают узкие улицы, влажные тротуары и мозаичные стены домов. Щеглов держал руль одной рукой, а вторая спокойно лежала на колене Алены — она сама ее туда положила. Алена босиком, туфли — под сиденьем. Платье чуть задралось, и от бедра к плечу идёт тёплая кожа с лёгким привкусом моря и духов.

Они оба молчат. Оба ещё внутри музыки, танца, драки и чего-то, что не уловить словами. Алена первой нарушает тишину:

— Я не люблю, когда из-за меня дерутся.

— Я тоже не люблю драк, — ответил он. — Но на всякий случай умею.

Она усмехается и кладёт свою ладонь поверх его руки на ее колене. Её пальцы тёплые, скользкие от жара.

— Я думала, ты осторожнее…

— Что бы не сказать трусливее?

Она промолчала, а он понял что это было «да»

— А ты — что мягче.

— Мягкость у меня не на поверхности. Она внутри. Только для тех, кто умеет доходить до нее.

— Ты хотела сказать: для тех кому ты доверяешь?

И опять в ответ, только опускание пушистых и огромных ресниц. И глаза снова смотрят вперед на дорогу.

Кто-то помимо Щеглова затормозил на обочине, где пальмы шумят в темноте. Радио тихо играет старый болеро, окна открыты, воздух — густой, как сироп.

Он поворачиваеся к ней. Она смотрит прямо, потом медленно, нарочито плавно, поворачивает лицо к нему.

— Ну раз так, то я хочу нагло и цинично воспользоваться этим…

Он нежно коснулся её подбородка, и не срываясь в галоп поцеловал — совсем не как в кино. Они будто тянули коктейль через трубочки, который им налили в одном бокале на двоих.

Платье сползает с плеча, рубашка распахнута, и пальцы Алены касаются кожи — не торопясь, но уже без преград. Она перебирается на его колени — не полностью, а будто проверяя, можно ли там надежно устроиться с перспективой на всю жизнь.

— Ты уверен, что не хочешь сначала доехать?

— Если мы доедем… — он выдыхает, — я не смогу сдержаться.

— А сейчас сдерживаешься?

— Последними силами. Но эти силы уходят, Алена.

Она смотрит на него, медленно расстёгивая одну пуговицу на своей груди — не показывая ничего лишнего, но давая почувствовать — всё, что дальше, будет по их правилам.

— Дай мне слово, что ты не будешь обещать мне «навсегда».

— А если я захочу?

— Тогда поцелуй меня. Так, чтобы я забыла, что спрашивала.

И он целует. Глубже. Дольше. В этот момент за окном всё перестаёт для них существовать.

Машина слегка покачивается. Рука Алены упирается в стекло. Сиденье скрипит и где-то вдали лает собака, и по улице медленно ползёт что-то среднее между дрезиной и трамваем.

Но в этом металле и обивке сейчас живёт жар, настоящий и совсем не скоростной. А тот, что идёт изнутри, от слов, от взгляда, от танца. От желания, которое не нужно обсуждать. Оно просто есть.

Дальше ехать не стали, Щеглов сернул с шоссе, и поехал по старой асфальтовой полосе, которая вела к полуразрушенной лодочной станции. Здесь был пляж — дикий, пологий, с мелким песком и остатками бетонных плит у берега. Луна светила ярко, как прожектор, разгоняя облака и бросая длинные серебристые тени на воду.

Алена вышла первой, босиком, с платьем в руке. Под ним — ничего. Ни белья, ни фальши. Только мурашки на коже, тёплый ветер и уверенность в каждом движении.

— Мы же не взяли полотенца, — сказал я, подходя ближе.

— Нам не нужны полотенца, нам нужна ночь. — Она положила платье на песок и пошла в воду.

Линия спины — плавная, как у дельфина. Волны принимали её без звука, как часть своей стихии. Когда она обернулась по плечи в воде, Саня уже лихорадочно расстёгивал ремень.

Она поняла его без слов.

— Ты с ума сошел…

— Ты только сейчас это поняла?

Он вошёл в море, как в мед, тёплый, сладкий и мягкий. Вода обнимала их, как вторая кожа. Алена подплыла ближе, руки её легли ему на плечи.

— У тебя на спине шрам.

— Старая история.

— Мне нравятся мужчины с историями.

— Это было во время службы на флоте.

— Ты там ТАК научился драться?

— И не только драться… Но ты выделила слово «так»…

— Жестоко…

— Не жестоко… Жестко. Мой инструктор вбивал в наши бритые затылки, что побеждает не тот кто сильней, а тот кто идет до конца… Я победил, потому что готов был умереть за тебя…

Она целовала его в губы, шею, мочку уха. Руки касались груди, живота, бедра — в воде это было почти невесомо, как будто тела были под действием музыки, а не гравитации.

Он прижал её к себе, и они плыли, переплетённые, как два растения в водовороте. Без слов. Только дыхание, солёная вода и звёзды над головой.

— Если бы я умер сегодня, — прошептал он ей на ухо, — я бы умер довольным.

— Ты ещё не умер, — ответила она, — но сегодня я тебе позволю почти всё.

И он не стал спрашивать, что значит «почти».

Они остались в воде долго. До дрожи. До усталости. До той тишины, в которой уже нет ни флирта, ни игры, ни слов — только двое. Только настоящее.

Они вышли из воды, дрожащие как осиновые листочки от ветра и холода. Песок под ногами был уже прохладным, ночь постепенно выдыхалась, но тело — всё ещё горело. Парень на автомате нашёл старые обломки деревянного настила, сухую пальмовую листву и чиркнул зажигалкой. Пламя вспыхнуло быстро — пригодился опыт службы, которая научила хоть где развести огонь с одного щелчка.

Алена сидела, закутавшись в его рубашку, её ноги были прижаты к груди, волосы чуть тряслись от соли и холода. Луна светила нам в лица.

— Согрелась душа моя? — спросил он, кидая в огонь ещё щепку, и набрасывая ей на плечи старый джутовый мешок, а потом еще один.

— Ф-ф-и-и… они грязные и пахнут рыбой!

— Зато ты быстро согреешься и не будешь дрожать.

Через несколько минут Алена перестала дрожать.

— Ну как?

— Холодно только внутри. Но там всё уже начинает оттаивать, — она смотрела в огонь, задумчиво, почти по-домашнему. — Знаешь, я раньше боялась таких моментов. Молчания. Что он — конец. А теперь мне нравится. Молчание с тобой — это как будто кто-то выключил шум мира.

Я усмехнулся, и сел рядом. Огонь потрескивал, отбрасывая пляшущие тени на песок.

— У меня такая ночь одна за всю жизнь.

— Значит, береги её. Себя. И меня, — она склонилась ко мне, положив голову на плечо.

Тишину разрезал звук мотора. Из-за прибрежных кустов выполз открытый «УАЗик» с кубинскими пограничниками — фидельки, автоматы, прожектор, сигара во рту у старшего. Машина остановилась в десятке метров от нашего костра. Двое вышли, третий остался за рулём.

— ¡Buenas noches, compañeros! — сказал сержант, улыбаясь, но с глазами, которые сразу выхватывали: костёр, полуобнажённую девушку в мужской рубашке, меня.

— Документы, por favor.

Я молча полез в карман брюк, и вытащил удостоверение. Сержант взял, осмотрел внимательно.

— Unión Soviética… centro militar… Muy bien. Но всё равно, señor, огонь — запрещено. Патрулируем берег — и нас видно за пять километров.

— Понял. Сейчас зальём.

— И chica… — он посмотрел на Алену, чуть склонил голову, — очень красивая. Но лучше в отель. Aquí hay mosquitos y problemas.

Я кивнул.

— Спасибо, товарищ сержант. Мы уже собирались.

— Buenas noches entonces. Y cuídense.

Пограничники ушли так же вежливо, как пришли. Только гул мотора растворился за холмом, я встал, нашел пустую консервную банку, набрал воды и залил костёр.

Огонь зашипел, ушёл в песок, как будто его здесь и никогда не было.

— Всё так быстро заканчивается, — сказала Алена, глядя на угли.

— Не всё. Просто некоторые моменты надо увозить с собой. Чтобы помнить, ради чего потом возвращаться.

Подал ей руку. Она встала. Обняла его крепко, прижавшись к моей груди.

Через некоторое время мы ушли с берега, оставив за собой только запах костра и пару следов на песке, которые к утру сотрёт прибой.