Беглый в Гаване 3

Глава 16

Вечер выдался липкий. Воздух словно держали в плену между пальмами, и даже вентилятор не справлялся — только разгонял тёплый, уставший от жизни воздух. Я сидел у окна, в полутьме, в одной майке, слушал радио на испанском, не особо вникая. Кубинцы тараторили, как всегда: сахар, туризм, урожай кофе, новость из Панамы…

И тут диктор вдруг изменил интонацию, замедлился, и среди общей ленты прозвучало:

— … el gobierno de Nicaragua ha presentado una demanda formal contra los Estados Unidos de América ante la Corte Internacional de Justicia en La Haya, exigiendo una compensación de 17 mil millones de dólares por agresiones y sabotajes documentados… (…правительство Никарагуа подало официальную жалобу на Соединенные Штаты Америки в Международный суд в Гааге, требуя 17 миллиардов долларов в качестве компенсации за документально подтвержденную агрессию и саботаж…)

Я поставил чашку. Не потому что обжёгся, а потому что это уже было интересно.

Поднял трубку:

— Филипп Иванович?

— Слушаю.

— Идите ко мне. Прямо сейчас. Одна тема всплыла. Нужно ухо без акцента.

— Иду.

Минут через пять он был у меня. В джинсах, в чёрной футболке, пах морем и сигаретами. Глаза — синие, уставшие, но ясные. На лице — чуть напряжённости. Видимо, думал, что есто новости их Швейцарии.

— Всё нормально, — сказал я. — Слушайте.

Я включил магнитолу с функцией перемотки, нашёл запись. Щёлк. Громкость на полную. Диктор снова зачитывал:

— … ante la Corte Internacional de Justicia… demanda formal… agresiones militares, sabotajes, minado de puertos, financiación de grupos armados…(…в Международный Суд… официальный иск… военная агрессия, диверсии, минирование портов, финансирование вооруженных группировок…)

Генерал слушал внимательно, морщился.

— Они подали иск в Гаагу. Требуют компенсации — за подрывную деятельность, минные поля в территориальных водах, финансирование контрас. Цифра — 17 миллиардов. Повторяю: миллиардов.

— Семнадцать. — Он кивнул. — Для маленькой страны вроде Никарагуа — это небесная цифра.

— А для США — мелочь на карманные расходы. Но не в этом суть. Сам факт подачи иска — прямой политический удар. Мировое право. Против глобального шерифа.

Он взял сигару, не зажёг — просто держал в пальцах.

— Думаешь, дадут ход?

— Формально — да. Международный суд ООН не можно просто так игнорировать. Но реального взыскания не будет. США просто скажут, что не признают юрисдикцию.

— Как всегда. Признание — выборочное. Там признаём, тут — «не уполномочены».

— Но шум поднимется. Будут статьи, обсуждения, на трибунах ООН заговорят. А самое главное — этот иск узаконит моральное право никарагуанцев. Они смогут говорить: «Мы действуем в ответ на агрессию, признанную международным правом».

— То есть контрас теперь будут просто бандиты, а не «оппозиция, защищающаяся от коммунистического давления»?

— Именно. И если США начнут поставлять им новое вооружение, а мы это засечём — можем кидать им обратно: «Вы нарушаете то, что сами признали в суде».

Я встал, подошёл к окну. За пределами касы горели огни города. Кто-то вдалеке гудел на грузовике.

— То есть, — сказал я, — война продолжается. Но теперь с судебным приложением.

— Серьёзный шаг. Информационная операция. Очень умная.

Он обернулся ко мне:

— А ты не думаешь, что под этот шум они прикроют что-то куда более грязное?

Я кивнул:

— Думаю. И мы это увидим. Через трафик. Через людей. Через внезапные перемещения.

Я сел обратно, включил тихо радио. Там заиграла грустная кубинская песня о любви и разлуке.

— Запиши эту новость. Сохрани дословно. Пусть в сводке будет. А сам — проверь линии по Центральной Америке. Особенно — всё, что идёт мимо официальных каналов. Сигналы, пароли, смены маршрутов.

— Уже в работе.

— И… — он посмотрел на меня, — ты молодец, что сообразил… Я знаю, что ты понял, в чём суть.

Я кивнул. Уже хотел закрыть блокнот, когда на кухне зазвенела посуда. Послышался лёгкий шорох у входа, и в комнату вошла Инна. Как всегда — уверенная, но мягкая, с тем выражением лица, которое говорит: «Вы тут умничайте, а я позабочусь, чтобы в горле не пересохло».

В руках — поднос с двумя кружками, чайник с мате и блюдце с мёдом.

— Вот. Остынете — только хуже будет. А ты, Костя, чего такой потухший? Опять генерал загрузил?

— Да нет, Инна. Просто мир не становится лучше.

— Так он никогда не был хорошим и не будет лучше. Просто вы раньше его не слушали в таком количестве и таком качестве.

Она налила нам мате, поставила чашки, провела рукой по моему плечу, тепло. И ушла, оставив за собой аромат эвкалиптового крема.

Я отпил, обжёгся слегка, но приятно. Горечь под язык — как раз то, что нужно было под конец дня.

— Знаешь, Костя, — сказал Филипп Иванович, глядя в темноту за окном, — если бы я был не генералом, а каким-нибудь богом из мелких пантеонов, я бы…

— Что бы?

— Я бы им… — я поставил чашку и медленно, с удовольствием сказал, — зажал яйца в двери. Всем этим крючкотворам, вертким штабным крысам, поставщикам оружия, генералам с золотыми ручками, которые руками не воюют.

Я хмыкнул.

— Желательно — не одновременно, а по очереди. Чтоб почувствовали.

— Да. Чтобы успели осознать. Чтоб был момент, когда один из них смотрит в щель, и понимает: сейчас — хруст, и ты уже не элита.

— По справедливости.

— Нет. По-человечески.

Мы выпили ещё. Мате уже не обжигал, только грел.

Мы сидели в полумраке, мате остывал, радио стихло. За окном — ночной шелест пальм и далёкий лай собаки. Я смотрел на чашку, и не поднимая глаз, тихо сказал:

— Есть одна мысль.

Измайлов чуть повернул голову:

— Это ты сейчас тихо так… А у тебя обычно, когда мысль — то потом три дня не спим. Ну, выкладывай.

— Помните, тот спутник. Который я отвёл с орбиты над Сочи. Или Севастополем… Честно, не помню, надо будет сверить в журнале.

— Было. Ты тогда ещё сказал: «Пусть теперь Стамбул покрутится под объективом».

— Вот. А что, если пойти дальше? — Я отставил чашку, потёр шею, выдохнул: — Первое. Взять под негласный контроль всю их спутниковую группировку. Тихо, без показухи, главное что бы они не догадались об этом. Просто зафиксировать — кто за что отвечает, какие уязвимости в каналах управления, кто обслуживает, какие частоты резервные.

Измайлов прищурился:

— Но пока не трогать?

— Пока — нет. Просто полный контроль. До миллиметра. Чтобы в нужный момент сделать ход не в одном месте, а сразу по всему полю.

Он молча кивнул, а я продолжил:

— Второе. Через Рауля Мендосу — полковника, выйти сугубо неофициально, на руководство Кубы. Без протокола. Предложить им взять на себя представление интересов Никарагуа в этом суде. Юридически это можно обыграть как «согласованное дипломатическое сопровождение», но политически — это будет как плевок в сторону Штатов.

— Куба и Гаага, — сказал генерал. — Красиво. И никому в ООН не придёт в голову, что за этим стоит Москва.

— А ее на самом деле не будет.

— То есть…

— Именно… А у кубинцев хватит риторики, чтобы закрутить. Особенно если мы дадим им досье.

— На судей? — спросил он, чуть наклонившись.

Я кивнул:

— Да. Это — третье. Использовать все наши ресурсы, включая внешние каналы, чтобы изучить состав суда. Биографии, контакты, поездки, скандалы, долги, связи на стороне, неафишируемое участие в бизнесе, состояние здоровья. Всё. Любой скелет, который можно положить на стол в нужный момент.

Измайлов вздохнул. Медленно, как будто дым выпускал, хотя сигара в этот вечер так и осталась незажжённой.

— Значит, включаем на полную?

— Это не мы включаем. Это они дали повод. А мы просто… берём из рук выпавшее оружие.

Он встал, прошёлся по комнате, посмотрел в окно. Потом тихо сказал:

— Если мы всё сделаем правильно… То эта история с иском станет не международным курьёзом, а ударом по всей их внешней политике.

— А если нет?

— Тогда хотя бы будем знать, что боролись красиво.

Он развернулся ко мне, лицо уже собранное, командное:

— Готовь служебку на первую часть — по спутникам. По второму — завтра встреча с Раулем, нужна схема контакта. А третье… берём в работу тихо, через архивы и личные каналы. От имени прессы — неважно, кто даст инфу, важно — как это сработает.

— Всё сделаю, — сказал я.

И в ту секунду я понял: это уже не просто ответ. Это была наша наступательная операция. Только не с оружием — с информацией, логикой и терпением. А иногда это страшнее любой ракеты.

Следующий день выдался жарким, как кастрюля с гуандулес, забытая на плите. Ветер с залива не спасал. Генерал Измайлов приехал в маленькое здание управления технической координации на моей машине, что бы не привлекать лишнего внимания. Хотя как мне думается, всем кому надо, уже давно известно чья это машина. Это была старая испанская постройка с балконом, облупленными ставнями и въедливым запахом табака внутри.

Рауль Мендоса уже ждал. В белой рубашке, не застёгнутой на одну пуговицу, с неизменной сигарой и лёгким прищуром, как у человека, который знает, что все вокруг временные, а он — вечный. На столе — чашки. Крепкий чёрный кофе с запахом гвоздики и чего-то неофициального.

— Bienvenido, compañero.(Добро пожаловать, приятель.) Садись. Ты сегодня не как разведчик, а как представитель Клуба Морских Млекопитающих?

— Почти, — сказал генерал, опускаясь в плетёное кресло. — У нас кандидатура на героя социалистического труда. Морская. С зубами и чёрным юмором.

— Уже заинтриговал. Рассказывай, а я пока добавлю ром в кофе. Для правдивости истории.

Рауль налил из фляжки прямо в турку. Запах пошёл сильный, как в купажном цехе.

— На юге, в районе подводной трассы Гавана — Варадеро, у кубинских биологов выловился кашалот.

— Ну слава Богу, что не Киссинджер. А то я уже испугался.

— И не просто кашалот. Он не ел две недели из-за введенного кликой мирового империализма эмбарго, был злой, и решил заглотнуть всё подряд. Включая… ящик.

Рауль чуть поднял бровь.

— Какой?

— Такой, что по весу явно металлический, а по содержимому — очень похож на американский сканер. Причём с куском вашего кабеля Гавана-Варадеро. Видимо, амеры подсунули его глубинным методом, надеясь, что никто не найдёт. Но тут в дело вмешалась природная революционная сознательность кашалота.

Рауль начал смеяться. По настоящему, от души, с кашлем и стуком по столу.

— То есть ты хочешь сказать… что морское млекопитающее совершило акт международного саботажа?

— Абсолютно верно. И теперь оно всплыло — и буквально, и по факту. Кашалота освободили, ящик — к вам в лабораторию. Мы, конечно, не признаем, что это был их сканер. Но можем представить это как находку. Типа: биологи нашли странный объект внутри животного. Сигнал шёл на частоте, используемой разведкой США — чистейшее совпадение.

— Coincidencia revolucionaria.(Революционное совпадение.)

— Exactamente.(Точно.)

Рауль отставил чашку и задумался.

— Ты хочешь, чтобы мы оформили эту находку как совместную операцию? Передали вам, как технологический мусор, найденный в кубинских водах?

— Да. Без шума, без прессы. В рамках научного обмена. Мол, советские специалисты взяли на себя технический анализ. Никакой разведки. Только океанография.

— И сам кашалот?

— Уже на реабилитации. Жив. Ест, спит, пускает пузыри. Если надо — можем присвоить ему звание почётного участника борьбы с электронным империализмом.

Рауль встал, потянулся, пошёл к балкону. Оттуда был виден порт, в котором лениво шевелились баржи.

— Я поговорю с Институтом морских исследований. Они озвучат официальную версию. Но ты мне должен.

— Уже должен, — кивнул я.

Он повернулся.

— А этот ящик… ты же его разработаешь?

— Уже разрабатываем, и твой парень может присоединиться. Думаю наши с тобой технари справятся с этим делом…

— Но там не только приёмник, там еще…

— Ребята справятся, я в них верю. И это будет реальное устройство, которое будет стоять на вооружении и у нас, и у вас.

Рауль стал серьёзным.

— Я понял… и вот еще что… получается там будет ещё и попытка влезть в магистраль. То есть — сбор и активное вмешательство.

— Тогда поторопимся. Мне нужно хотя бы пару дней что бы запустить процесс.

— Сделаю. В обмен — сводка о всех контактах американских биологов с военно-морскими атташе в последние три месяца.

Он протянул мне руку и мы пошли к выходу.