Беглый в Гаване 3

Глава 23

Фидель чуть склонил голову.

— Ты предлагаешь мне вмешаться?

— Нет. Я предлагаю вам быть на месте, когда они сделают ошибку. И использовать её, когда придёт время. Для этого нужен кто-то, кто не официально, но твердо и с достоинством, может говорить за них.

— От имени Никарагуа?

— И от имени справедливости.

Фидель смотрел на Измайлова долго. Потом проговорил:

— Это шаг в никуда, если за ним не стоит железо. Или… что-то сильнее.

— Стоит. У нас есть кое-что на орбите. И кое-что в головах.

Фидель усмехнулся:

— Я знаю, Измайлов. Я вижу, как ты смотришь на карту. Не как военный. Как шахматист.

Он затушил сигару, бросил огарок в урну.

— Через известный тебе контакт, ты получишь возможность говорить с советником по юридическим вопросам при ООН от имени Кубы. Неофициально. Пусть он получит всё, что у тебя есть. Досье. Снимки. Даже грязь. Если она поможет — она ценна.

— Я сделаю это.

— И ещё. — Он сделал паузу. — Я не верю в американское правосудие, но верю в слабости судей. Найдите их. Играйте через это. Ты же понимаешь, как.

— Лучше, чем хотелось бы.

Фидель протянул руку. Не властно, не формально — как мужчина мужчине.

— Тогда действуй. И помни: иногда нужно ударить, чтобы кто-то другой смог сказать слово.

Измайлов чуть наклонился к Фиделю, негромко, почти на ушко:

— Товарищ председатель… Если можно, прошу вас уделить ещё буквально несколько минут. У нас тут недавно оборудовали медпункт. Я бы попросил вас заглянуть — формально, конечно, для осмотра. А неформально… чтобы не пугать никого нашими разговорами о суде.

Фидель приподнял бровь, как человек, который давно не слышал, чтобы ему предлагали что-то неожиданное. Но в глазах промелькнул интерес.

— Раз у вас тут такой порядок — почему бы и нет.

Медпункт находился в соседнем корпусе, раньше это была кладовая, которая сейчас была укрыта от солнца дополнительным куполом и оборудована оригинальной системой вентиляции. Теперь — чистое, прохладное помещение с кушеткой, аппаратурой и парой неприметных устройств, замаскированных под советские медприборы.

Внутри уже ждал я. Белый халат, блокнот, доброжелательное лицо.

— Товарищ председатель, разрешите… Константин Борисенок. Медик. Гражданский специалист. Скромный зубной техник, как он себя называет, — усмехнулся Измайлов.

— Я вас видел издалека, — сказал Фидель, присаживаясь. — Вы смотрели на меня так, будто знаете больше, чем хотите сказать.

— Я иногда знаю то, что другие стараются скрыть от самих себя, — спокойно ответил я.

— Это опасно. Но крайне любопытно.

— Не больно, — добавил я и мягко кивнул на кушетку. — Только пару минут. Мы не фиксируем, не документируем. Просто… немного поможем вашему организму. Он, скажем так, уже просит поддержки. Особенно — в плечевом суставе, сосудах и… со сном.

Фидель сел. Снял куртку. Остался в майке. Его тело — худощавое, жилистое, но напряжённое, будто внутри — сплошная пружина.

Я приложил ладонь к его плечу. Пальцы лёгкие, но цепкие. Замер. Сконцентрировался. Пространство словно на секунду уплотнилось.

— Сейчас будет тёплая волна, а потом — пустота. Не пугайтесь.

Фидель не пошевелился. Только дыхание стало чуть глубже.

Я работал молча. Кончиками пальцев «прощупывал» нервные цепи, сбрасывал излишнее давление, глушил ложные сигналы в брюшной области, перенаправлял микропотоки. Это был не массаж. Это было… вмешательство на уровне тонкой настройки.

Прошло три минуты. Потом ещё две.

Фидель открыл глаза. Глянул на меня.

— Что это было?

— Перезапуск. Местный. Без побочных эффектов. Завтра вы, возможно, впервые за месяц, проснётесь не в четыре утра.

— А через день?

— Всё зависит от вас. Но система начнёт возвращаться в свой ритм.

Фидель уже собрался было встать с кушетки, но я мягко, не давая команду. а так будто просто предложил:

— Раз уж вы здесь… Я бы хотел уделить внимание ногам. Там есть проблема, которая не видна глазу, но она крадёт у вас силы медленно и неотвратимо.

Фидель посмотрел на меня чуть настороженно.

— Я и сам это чувствую. Особенно ночью. Давление, тяжесть. Как будто ноги налиты свинцом.

— Это не «как будто». Это тромбофлебит в начальной стадии, плюс варикозная деформация сосудов в подколенной зоне и правом бедре. Это ещё не критично, но в вашем режиме — может стать опасным. А если вы, как я слышал, иногда поднимаетесь по лестнице пешком на шестой этаж ради дисциплины — это уже не подвиг, а провокация вашего организма на взрыв.

Фидель усмехнулся:

— В твоём голосе — укор.

— В моём голосе — забота.

Он кивнул на кушетку.

— Снимите ботинки. Я работаю без боли. И — не навсегда. Только дать старт.

Фидель сел. Развязал шнурки. Сам. Без помощника. Как будто — из принципа.

Я сел на табурет и начал с правой ноги. Положил ладони чуть выше щиколотки. Глубоко вдохнул. Закрыл глаза.

Фидель почувствовал лёгкое покалывание, потом — тёплую волну, которая пошла вверх, сквозь сосуды, как будто вода пробивает старую глину, освобождая капилляры. Там, где было напряжение — стало легче. Где было ноющее жжение — оно исчезло.

Я работал медленно, точно. Не массировал, не разминал — перенастраивал ток крови, чуть изменяя тонус сосудов, снимал отёчность в узлах, заставлял лимфу течь ровнее, глубже, свободнее.

Прошло пять минут. Потом — левая нога. Та была хуже. Там уже начал формироваться поверхностный тромб в боковой вене. Я задержал дыхание, сконцентрировался. Там нельзя было «давить» — только мягкое рассеивание, подхват и растворение.

Фидель не говорил ни слова. Только слегка откинулся на спинку, и прикрыв глаза.

Когда всё было закончено, он поднялся. Осторожно. Наступил. Потом — сделал два шага. Остановился.

— Легче, — сказал он. — Заметно. Прямо сейчас — легче.

— Это только начало. Нужен ритм. Отдых, снижение нагрузки, и — повтор через сутки. А ещё… — Я чуть помолчал, — лучше не носить сапоги дольше двух часов в день. Это убивает венозный отток.

В глазах Фиделя впервые за весь визит проплыл свет — не командира, а человека, которому хоть немного стало легче.

Фидель натянул куртку. Медленно. Плечо уже не болело. Он снова покрутил рукой — без привычного скрипа. В глазах — удивление, но без наигранности.

Фидель смотрел на него внимательно. Почти изучающе.

— Вы кто, Борисенок?

— Просто человек, товарищ председатель. Который однажды пришел не туда, куда шёл, но теперь старается быть там, где нужен.

— Твоя страна тебя недооценивает.

— Не в первый раз.

— Но я — запомню.

Он обулся сам. Подтянул ремень. И уже когда подошёл к двери, сказал:

— Если ты когда-нибудь решишь не лечить — а создавать… скажи мне. Такие руки не должны останавливаться на варикозе.

Я ничего не ответил. Только кивнул.

Фидель встал, повернулся к Измайлову.

— Хороший у вас персонал, генерал.

— Я стараюсь. По мере снабжения.

На выходе, у дверей, Фидель снова остановился. Глянул на Костю.

— Если сможете сделать так, чтобы не только тело, но и страна спала спокойно — скажите мне, как.

— Мы над этим работаем, — ответил я.

Фидель ушёл. И в воздухе, в тишине после, осталось не просто облегчение. А что-то похожее на доверие. Не дипломатическое. А личное.

День после визита Фиделя прошёл на удивление тихо. Не в смысле отсутствия работы — «забой» кипел как обычно, в лаборатории по-прежнему собирали вторую версию прототипа сканера, а в аналитическом отделе просматривали записи с орбиты. Но ни у Измайлова, ни у меня не было особого желания касаться «проекта 17» — так мы между собой называли операцию, связанную с иском Никарагуа против США.

Мысли шли медленно. Слова не рвались наружу. Внутри сидело какое-то… внутреннее эхо от всего, что произошло за последние сутки. От визита Каманданте, и процедуры в медпункте, до его взгляда на прощание. Всё это не требовало спешки. Это надо было не торопясь переварить.

Мы почти не разговаривали. Несколько рабочих фраз, сухих и коротких, чтобы не расплескать то, что уже сказано без слов.

И только ближе к вечеру, когда солнце легло уже низко, окрасив старый бетон стен в тёплое и рыжее, к генералу пришёл Рауль Мендоса.

Как обычно — не по звонку, не по расписанию. Просто открыл дверь, как человек, у которого есть на это право.

— Buenas tardes, compañeros.(Добрый день, коллеги.)

— Садись, — сказал Измайлов. — Чай, ром, кофе?

— Кофе. Как всегда.

Генерал молча налил. Рауль сделал первый глоток, закурил сигару и достал из кармана крошечный конверт — плотный, почти картонный, как медицинская карточка.

— Это тебе, генерал. Контакт. Человек Фиделя. В Женеве. При ООН. Работает под прикрытием культурного советника, но ведёт кое-что постороннее.

— Имя?

— Только псевдоним: Андрес Суро. На самом деле — старик, которому можно доверять. Раньше был в Эфиопии, потом — в Панаме. Связи — железные, канал — личный, сам знаешь кого.

Измайлов взял конверт. Не открывая, положил в нагрудный карман.

— Откуда он знает, что это именно мы?

— Он не знает. Он догадывается. И это лучше, чем знание. Значит, сможет забыть при необходимости.

Генерал молчал. Но почувствовал, как в воздухе запахло движением. Мы снова на слаломной трассе.

— А сигнал для выхода? — спросил Измайлов.

— Старомодно, как ты любишь. Газета «Granma», рубрика «Культура». Если в колонке про кино упоминается фильм «La verdad lenta» — значит, время говорить.

Измайлов усмехнулся.

— «Медленная правда», значит?

— А ты хотел «Секретный приказ № 17»? — хмыкнул Рауль. — Мы — остров. Мы любим кино.

Он встал. Допил кофе, стряхнул пепел в пустую чашку.

— Всё. Я был здесь недолго. Меня здесь не было. И мы не говорили ни о чём.

Он ушёл, как вошёл — беззвучно, будто растворился в вечернем воздухе.

Измайлов выдохнул и, не глядя на меня, сказал:

— Значит, Костя, понеслась. Завтра выходим на линию. Пора узнать, кто из судей Международного суда мира в Гааге — действительно за мир, а кто просто любит красивые резолюции.

Я кивнул. Работа начиналась заново. Но теперь у нас был адрес.

Кабинет Измайлова был пустой — Настольный вентилятор тихо шелестел своими лопастями, и только отражения городских огней плясали в оконном стекле. Генерал разбирал последние страницы отчёта «Друга», когда по нейроинтефейсу пришел вызов. Голосовой ассистент произнес имя: Вальтер Мюллер.

— Да, Вальтер? — ответил он ровно.

Его голос зазвучал бодро, но с той самой ноткой аккуратной тревоги, которой он всегда прикрывал деликатные предложения:

— Тино, слушай меня внимательно. У меня есть два человека, которых я хочу направить к Карнауху в «Восход». Двое профессионалов. Первый — старый специалист из гроссбанка. Его, как и некоторых наших, просто выбросили за борт после очередной «реорганизации». Человек с опытом, головой и характером. Он знает, про биржи, аукционы и банки все, особенно где их слабые места.

— И второй? — переспросил Филипп Иванович, хотя догадка уже зрела внутри.

Вальтер сделал паузу, и в голосе его прозвучало что-то личное:

— Вторая — молодая девушка. Имя — Лена Штайнер. Окончила профильное учебное заведение с отличием, мать её чуть не умерла из-за действий другого банка, который «удалил» её семейные сбережения. Она пришла в профессию не ради прибыли — ради справедливости. Хочет разорвать систему, которая ломает людей.

Генерал улыбнулся. Чуть-чуть, еле-еле…

— И ты думаешь, что Карнаух согласится их принять?

— Думаю, — Вальтер ответил твердо. — Карнауху нужны люди, которые не боятся работать в системе и вне её. Старый специaлист даст структуру, Лена — огонь. Они идеально дополнят друг друга.

Генерал, который до этого больше молчал, вдруг произнес, не скрывая интереса:

— Значит, ты предлагаешь нам не только наблюдать, но и самим переставлять фигуры?

— Именно, — подтвердил Вальтер. — С этой парой можно аккуратно зарабатывать, используя несколько «уязвимых звеньев» в работе банка. Пусть новые люди займутся легальной переработкой потоков: прозрачные реестры, честные протоколы, доступы, которыми будут распоряжаться правильно. И да — Лена, если ей дать поле для работы, сможет взрезать коррупционные карманы, не делая при этом много шума.

Филипп Иванович задумался. Идея мгновенно становилась привлекательной: не силовой захват, а внутренняя смена порядка. Такой ход уменьшает риск политического резонанса и ставит «Восход» под мягкий контроль фонда, который умеет использовать чужие ошибки.

— А Карнаух сам согласится их принять и дать им полномочия? — спросил он.

— Карнаух любит и ценит людей, которые возвращают смысл банковской профессии, — усмехнулся Вальтер. — Он уважает тех, кто знает цену цифрам. А ещё он любит, когда за ним стоят те, кто не станет с ним спорить по мелочам. Он возьмёт.

Генерал сжал рукой поручень кресла.

— Хорошо. Пусть идут в «Восход». Но они должны понимать наши люди и работают на наших условиях, а не на условиях Карнауха: прозрачные действия, законные задания, проверка через «Друга», отчётность сначала нам оперативная, затем «Восходу» официальная. Они оба — под защитой. Если у них есть личная мотивация, то мы обязаны ее использовать. Они должны быть уверены, что мы из не подставляем.

— Согласен, — сказал Вальтер. — Я дам им инструкции: вхождение в банк как консультанты по дилерской работе.

Генерал почувствовал, как в этом дуэте — старый мастер и юная терновая энергия — проскользнула надежда на что-то новое: фонд, который не просто зарабатывает деньги, а учится защищать людей, не ломая их судьбы.

— Пошлёшь их завтра утром? — спросил генерал.

— Да.

Генерал кивнул, и в его голосе прозвучал лёгкий юмор:

— Отличная пара. Старик и огненная девочка. Пожалуй, это звучит как начало хорошей истории.

Только соблюдай осторожность. Они хоть и наши инструменты, но они ещё и люди.

— Именно так и будет, — сказал Вальтер.

Они попрощались, и линия оборвалась. В глазах генерала горел тот тихий огонёк, который бывает у тех, кто готов делать сложную работу без шума.

«Пусть идут к Карнауху, — подумал он наконец. — Но сначала проверим их биографии „Другом“ и придумаем им легенду»