Беглый в Гаване 3

Глава 5

«Чайка» подъехала к даче Измайлова на закате. Машина остановилась у кованых ворот, из салона вышел Виктор Михайлович Чебриков — усталый, хмурый, с тяжёлым взглядом. Пока Измайлов отворял ворота, председатель тихо перебирал в голове варианты:

«Кто? Кто из моих мог протолкнуть Измайлова? Кто выстрелил через него? Первый? Второй, Девятый? Может — даже не из наших… А если вообще не из башен?..»

Его прервал голос Измайлова:

— Виктор Михайлович, рад видеть. Проходите, шашлык уже на подходе.

Они пожали руки. Без формальностей — крепко, по-стариковски. Встреча началась без охраны, без ксив и папок. Просто встретились два человека с очень большим грузом за плечами.

Минут через двадцать, на террасе в тени вечнозеленого плюща, они уже сидели за столом. Перед ними дымилась посуда с мясом, салаты, бутылка домашнего вина, запотевший графин с водкой.

— Смотрю, вроде как помолодел Филипп, или кажется?

— Есть такое…

— Поделишься секретом, а?

— А вы на Кубу прилетайте, поправим вам здоровье Виктор Михайлович, я не шучу… Сами видите результат.

Чебриков задумался, но вопрос задал другой:

— Как Жанна Михайловна?

— Жанна Михайловна держит всех в кулаке. Инна, жена одного моего… специалиста — у неё как дочка. Готовят пельмени, варят варенье, потом ругаются — как две школьницы.

Они посмеялись.

— А как ваша жена? — спросил Измайлов, наливая Чебрикову вино.

— Да старается. Правда сердце шалит в последнее время… Внуки теперь ей всё.

— Так присылайте ее ко мне на Кубу, уверен результат будет…

— Дети, внуки, шашлыки, — вздохнул Чебриков. — Вот бы всё так и было…

Наступила пауза.

— Но ведь не всё так, да? — добавил он уже жёстче, глядя Измайлову в глаза.

— Не всё, — подтвердил Измайлов. — Пойдёмте в дом. Там… тише.

Подвал под домом был вырыт и звукоизолирован самим генералом. Генератор белого шума, в корпусе старого радиоприёмника на лампах гудел пустым эфиром. На столе — только пепельница, стакан с водой и плотная папка.

— Слушай внимательно, Виктор Михайлович. Без прекрас.

Он пересказал всё. Про «Морган», всплывшего не по чьей-то воле, а по команде. Про реакцию комиссии. Про версию, которую уже готовят на Кузнецком мосту — что, мол, это передовая разработка американцев, добытая ценой героизма. И про то, что по факту это была советская разработка — засекреченная, якобы потерянная, а на самом деле украденная американцами прямо с госиспытаний в Северном Море, еще четыре года назад и перегнанная в Мексиканский Залив.

— Ушла у них, как с дачи табуретку вынесли. Во втором главке, по линии контрразведки — ни слухом, ни духом. После того, как «Шарик» пропал на испытаниях, всё списали на аварию, закопали. Кто закопал — неизвестно и непонятно. А главное, Виктор — никто не вскрыл замысел противника. Ни в Первом главке, ни в других службах. «Морган» не просто увели. Им пользовались. И мы об этом не знали четыре года!

Чебриков молча смотрел на Измайлова.

— Так что, Виктор Михалыч, у меня только один вопрос. Это всё — просто русское распи####ство? Или у нас крот? Где-то там, в командной рубке. В аналитике. В бюро. В резидентуре. Где?

Он выдохнул, подался вперёд:

— Загоризонтный радар — попытка хищения, с участием нашего полковника. Потом — «Гавиота». Теперь — «Морган». И во всех случаях, как по нотам: мы выходим на место чуть раньше, чем они. И знаешь почему?

— Потому что у вас «другой» уровень доступа, — тихо произнёс Чебриков.

— Потому что у нас в голове нет страха. Только аналитика, точный расчет и настрой на результат.

Председатель встал, подошёл к двери. Помолчал.

— Я… понимаю. Завтра соберу коллегию. Всё, что ты сказал — останется между нами. Рапорт переписывать не надо.

— Спасибо.

Чебриков повернулся.

— Но Филипп… это пока не победа. Это только начало. Начало чёртовой чистки.

Он протянул руку. Измайлов пожал её. Молча.

Утро выдалось московским до боли. Свинцовая хмарь висела над городом, как государственная тайна над личным делом. Измайлов встал ещё затемно, привычно отжался пятьдесят раз, принял душ и без суеты надел с иголочки свежий костюм, пахнущий ветивером и ментолом.

Через двадцать минут он уже сидел в «Волге», присланную комитетским гаражом. Дворники машины неспешно гоняли с лобового стекла влажный сентябрьский нонсенс, пока машина катила по Ленинградке.

В зале международных вылетов он был, как рыба в воде — деловито, без суеты, но с таким видом, будто опаздывает на заседание Политбюро.

Билет, полученный от водителя и оформленный на левую фамилию Петров, он взял в левую руку, правой поправил воротничок, бросил взгляд на серое небо сквозь стеклянную стену терминала, тихо сказал себе:

— Домой.

И двинулся на регистрацию, через зону «D». До трапа его сопровождал офицер из «семерки», и это была стандартная практика, а не пристальное внимание компании с Кузнецкого…

Рейс до Гаваны вылетел точно по расписанию — что было фирменной фишкой в «Аэрофлоте». Измайлов устроился в кресле первого ряда, сразу отверг попытки соседа из числа партийных туристов начать беседу о международной обстановке и взял в руки газету. Слева уже маячила стюардесса.

Она была из породы тех, кого в инструкциях называли «бортпроводник», но в реальности это была женщина, способная затмить собой весь салон. Белоснежная блузка, платочек под воротником, юбка, как влитая — и ноги, от которых можно было забыть, куда ты летишь.

— Товарищ Петров? — наклонилась она к нему, с улыбкой и особым блеском в глазах. — Меня предупредили. Если что — всё к вашим услугам.

— Осетрина и «Арарат», — сказал генерал с ленивым полувзглядом. — И побольше льда. В иллюминаторе — только тучи, развлекать себя больше нечем.

Она тихо расхохоталась и ушла в хвост салона, будто модель по подиуму. Через десять минут принесла поднос с идеально нарезанной рыбой, хлебом, лимоном и маленькой бутылочкой янтарного.

— Коньяк армянский. Особый. Говорят, Черчилль хвалил, — почти прошептала она, наливая.

— Черчилль бы влюбился в тебя, а не в коньяк, — не сдержался Измайлов. — Ходят обоснованные слухи, что старина Винстон был еще тот ходок… несмотря на наличие пятирых детей. И что-то мне подсказывает, что мимо вас девушка, этот толстяк ни за что бы молча не прошел…

Она ухмыльнулась, и, чуть наклонившись, прошептала одними губами:

— Рейс длительный, через восемь часов у меня пересменка, если что — я свободна до конца рейса, и в Гаване…

Незаметно наступил вечер. Гавана после дождя напоминала огромный аквариум — воздух влажный, густой, фонари отражались в лужах, а с моря тянуло свежестью и солью. Мы с Инной ехали молча, уставшие, но довольные. Машина катилось мягко, будто скользила по бархату. Ветер тёплый, а в салоне пахло манго и озоном от кондиционера.

К дому добрались, когда солнце уже садилось. На нашей террасе горел мягкий свет, и там, как всегда, царил уютный порядок, который могла навести только она — Жанна Михайловна. В белом платье, с собранными волосами, она встретила нас с тем самым выражением, от которого исчезала вся усталость.

— Наконец-то мои хорошие, — сказала она, подавая нам по бокалу свежего сока. — Идите, мойте руки, ужин уже на столе.

Мы уселись на террасе. На столе — жареные бананы, салат из авокадо, рис с креветками и неизменный кувшин с холодной водой и лаймом. Разговор шёл легко: про погоду, про последние новости и сплетни в советской колонии, про то, как «настоящие мужчины» умудряются тратить часы на карбюраторы, а не на отдых.

— Вы оба у меня, как дети, — улыбалась она, глядя то на меня, то на Инну. — Костя, ты ведь, я знаю, моего упрямца вечно заставляешь делать процедуры. А сам-то ему под стать — тоже не отдыхаешь.

— Работа, Жанна Михайловна, — развёл я руками. — Мы тут все люди подневольные.

После ужина, когда стол убрали, она вдруг замолчала, глядя на звёздное небо над пальмами. Потом обернулась ко мне, уже совсем другим голосом — мягким, чуть смущённым:

— Костя… у меня просьба. Филюша уехал, а я чувствую — организм требует того самого сеанса. Ты ведь знаешь, что я имею в виду. Сделаешь, как ему? Только недолго.

Инна подняла глаза, и в её взгляде мелькнуло понимание. Без ревности, просто лёгкая тень настороженности.

— Конечно, — ответил я спокойно. — Но всё — строго по протоколу. На террасе, чтобы воздух был. И ты, Инна, останься, ладно? На всякий случай.

— Естественно, — сказала она, и в голосе прозвучала деловая нотка, будто мы снова в медпункте.

Жанна Михайловна легла на шезлонг, укрывшись лёгким пледом. Вокруг потрескивали свечи, где-то внизу, у дороги, стрекотали кузнечики. Я подключил переносной блок, тот самый, что когда-то тестировал на генерале, проверил показатели и мягко коснулся контактов к вискам.

— Просто дышите ровно, — сказал я. — Сейчас пойдёт слабый импульс, потом станет тепло.

Она закрыла глаза, расслабилась. В лёгком освещении террасы лицо её казалось моложе, черты сгладились, дыхание стало глубже. Инна сидела чуть в стороне, с блокнотом на коленях, следила за параметрами, хотя я знал — она скорее наблюдает за мной, чем за прибором.

— Вот так, — тихо произнёс я. — Пошло.

«Ритм стабилен. Мозговая активность — в норме. Сердечный поток усилен на шесть процентов», — отчитался «Друг».

Я слегка убавил мощность, наблюдая, как кожа на лице Жанны Михайловны приобретает здоровый оттенок, и, не поднимая голоса, спросил:

— Жанна Михайловна… а можно один нескромный вопрос?

Она приоткрыла глаза, лениво улыбнулась:

— Костенька, после такой терапии можешь задавать даже два.

— Просто сегодня Рыжов, резидент, упомянул, что его жене «очень понравилась» моя машина. И… судя по интонации, она знает не только о машине.

Жанна чуть нахмурилась, потом фыркнула, откинув голову на подушку.

— Ах, это старая кашелка… да, проболталась я, — призналась она без особого раскаяния. — Представляешь, встретились мы на приёме у кубинок, она жалуется: «мой Пётр Тимофеевич всё время уставший, ничего не хочет». Ну, я и брякнула — мол, а мой, наоборот, после процедур у нашего Кости опять стал озорным и опасным, как двадцать лет назад.

Я с трудом удержался от улыбки:

— Озорным и опасным? Это вы, Жанна Михайловна, сейчас про физиологический результат или про темперамент?

— Про всё сразу, — парировала она, не открывая глаз. — У нас с Филюшей всё взаимосвязано. Но главное, Костенька, ты не бойся. Если вдруг твой Рыжов начнёт строить из себя начальство — знай: его полномочия на Филюшу и всех вас не распространяются.

— В смысле? — уточнил я, хотя ответ уже угадывался.

Жанна повернула голову, посмотрела прямо, с той фирменной смесью иронии и твёрдости, которая мгновенно напоминала, чья она жена.

— Контора у нас одна, это да, — сказала она спокойно. — Но управления разные. Мой Филюша работает по особой линии, напрямую с Центром, а ваш добрейший резидент — представитель Первого главного. У нас с ними… разные этажи ответственности. Так что пусть он себе резидентствует, где хочет, а ты, Костя, продолжай делать своё дело.

Я кивнул, делая вид, что просто фиксирую показатели прибора, а не отмечаю каждое её слово.

— Понял. Тогда работаем дальше.

— Вот и умница, — тихо ответила она и закрыла глаза. — Делай своё чудо, инженер. Я потом всё равно скажу Филюше, что я теперь тоже хожу на твои процедуры.

Инна, сидевшая чуть поодаль, притворилась, что делает запись, но уголки её губ дрогнули от улыбки.

Я лишь усмехнулся и переключил частоту на завершающий цикл. Свечи чуть дрогнули от лёгкого ветерка, и в их отблесках лицо Жанны Михайловны выглядело так, будто с неё действительно сняли пару лет усталости и пару десятков килограммов забот.

Через десять минут сеанс был завершён. Я снял контакты, помог Жанне Михайловне сесть. Она улыбнулась — в глазах свет, кожа будто зажила изнутри.

— Как же хорошо, — прошептала она. — Точно, как после Филюши. Спасибо, Костенька. Ты настоящий волшебник.

Я опустил взгляд, а Инна уже подала ей воду.

— Только не увлекайтесь, — сказала она мягко, но с лёгкой строгостью. — У волшебников тоже есть нормы нагрузки.

Жанна Михайловна засмеялась, приложила руку к щеке Инны:

— Береги его, Иннушка. Таких, как он, не делают нигде. Он у тебя фенОмен…

Ветер шевельнул занавески, где-то вдали пропел ночной петух, и стало ясно: Куба засыпает.

А у нас на террасе касы царил тот самый покой, которого так не хватает людям, живущим среди тайн и тревог.