Беглый в Гаване 3

Глава 14

— Слушай, — заговорил генерал, не отвлекаясь от карты на стене штаба центра, — если мы хотим выбить Петерханса и этого торгового атташе из игры, нам нужна операция, которая оставляет мало следов и много последствий. Никакой крови, никакого криминального шлейфа. Понимаешь? Нам нужна публичная реакция — экономическая, дипломатическая, имиджевая.

Я кивнул. Мы уже сами убедились, что гладкая швейцарская поверхность скрывает массу грязи. Теперь требовалось заставить её всплыть самой, красиво и без излишней жестокости. Дроны у нас были не только «ударные» — они идеальны для наблюдения, для тихой доставки прямых улик и доказательств. Для создания синхронных эффектов на местности. Но порядок действий должен быть очень аккуратным: один неверный шаг — и мы превратим задачу в международный скандал с обратным эффектом.

— Какую легенду будем использовать? — спросил я.

— Ужин в каком нибудь заведении, — ответил он. — Петерханс и торговый атташе наверняка регулярно кушают вместе. Классика шпионского жанра — куратор обязан выказывать своему агенту уважение и заботу. В идеале — не сделать им плохо физически, а организовать такой повод, при котором их «делишки» всплывут сами: документы, переводы, переписка — всё это должно оказаться на виду. Если к моменту десерта у приглашённых журналистов появится неопровержимый кусок фактуры — вечер закончится для них не запахом кухни, а звонками ревизоров и запросами из Вашингтона. Это мы и замаскируем под «случайный» информационный вброс.

Инна молча сидела в уголке на единственном диване в кабинете генерала, ее руки были сжаты в кулаки — ей не нравилась моральная серость таких решений. В её глазах читался вопрос: «Сколько людей пострадает, даже если физически никому не станет хуже?» Генерал взглянул на неё как на соратника, не как на судью.

— Мы действуем двумя линиями, — продолжил генерал. — Наблюдение и вброс. Наблюдение — плотное, постоянное: наблюдатели у посольства, мониторинг входов, запись личных встреч. Ничего подробного по технической части — просто фиксация и ретрансляция в наш архив. Вброс должен быть — аккуратный, юридически весомый ансамбль: документы, которые уже подтвердили наши аналитики, будут окажутся внезапно у правильных людей: у банковского аудитора, у корреспондента, в офисе торгового атташе. Это не подделка, это — правильная, тщательно архивированная выборка. Реакция будет молниеносной: проверки, изъятия, замораживания активов. Вальтер Петерханс и Майкл Тёрнер окажутся вынуждены защищаться публично, а пока они это делают — мы смотрим и собираем, кто на что пойдёт.

Я задержал дыхание. Это была стратегия не для слабонервных: магия обличения, а не физической нейтрализации. Но она работала в наших условиях — банки и посольства боятся больше всего одного — огласки с документами.

— А посольство? — спросил я. — Как быть с американцами? Любой шум из-под посольской двери подберут их службы. Они могут начать играть по-другому.

— Поэтому мы и увеличиваем наблюдение за посольством, — ответил генерал. — Наблюдение — не только фото и запись. Это семантика: фиксируем, какие документы у кого появляются, кто с кем встречается, какие внешние номера активируются. И, самое главное, ставим «слепок» — коллекцию безупречных копий, которые можно предъявить публично. Если после этого ужина посольство начнёт отмалчиваться — это будет красная метка. Если начнут гонять официальные ноты — значит, попали по живому.

Я представил себе хореографию: дроны в небе, как невидимые официанты; шифрованный канал, по которому «Друг» в реальном времени передаёт метаданные; маленькие контейнеры с архивами, которые будут «случайно» обнаружены у парочки прямо в ресторане — и потом превращаются в цепочку инспекций, законных запросов и корпоративных ответов. Никаких ядов, никаких ран — только голая правда на бумаге, и она действует сильнее многих ударов.

— Еще раз прикиним, — сказал я. — Сначала — плотное наблюдение за периметром посольства: потоки посетителей, список гостей, кто заходит в гости к Петерхансу, кто выходит из офиса Карнауха. Затем — точечный вброс: легально собранные документы, развёрнутые для аудиторов и прессы. Пусть внешнее общественное давление сделает свою работу.

Генерал долго смотрел на карту. Наконец сказал тихо:

— Да, сделаем именно так. Никакой прямой агрессии. Только свет. Пусть швейцарская помада высветит всё то, что прячется под дорогим лакировочным слоем.

На его лице не было весёлой жестокости — лишь та холодная решимость, которая бывает у людей, привыкших действовать в зонах, где цена ошибки — не только провал операции, но человеческие жизни.

— И ещё, — добавил я, — если американцы попытается переложить вину на нас через дипломатические каналы — мы просто предоставим всем задокументированную нашу роль чисто наблюдателей. У нас есть записи, хронология и метаданные. Тогда мы будем выглядеть как свидетели, не как подстрекатели.

— Ладно, — сказал генерал и встал. — Запускай в работу команду наблюдателей. Плотный режим вокруг посольства и Петерханса. Наша цель — чтобы их собственные бумаги съели их репутацию.

Ночь в Берне пахла прохладой и чем-то стерильным — памятники и фасады казались вырезанными из одного камня. За фасадом посольства лежала иная жизнь: приглушённые шаги, свет в окнах, машины, которые вроде бы ничего не выдают. «Мухи» встали на позиции ещё до полуночи — с целью увидеть, как двигается паутина.

Сеть наблюдения не была обеспечена одними «Мухами» — это была организованный рой дронов и приборов. Над американским посольством кружили пара дронов типа «Птичка», их звук — ровный, сдержанный, не агрессивный, был просто фоном. За этим всем следили два искина —!Друг' и «Помощник».

— Костя, — прошептал «Друг» в ухе, — «Муха-7» держит вход в посольство. Движение стабильное. Петерханс пока не выходил.

Я прижался к стеклу окна и смотрел на голограмму, где время от времени появлялись силуэты. Внутри меня было смешение спокойствия и лёгкого беспокойства: наблюдать — значит держать ответственность за то, что увидишь.

Мы с генералом распределили роли: кто ведёт визуал, кто проверяет входы в банк, кто держит лист с именами и контактами. Вся наша работа — наблюдать, собирать, не вмешиваться. Но иногда достаточно одного взгляда, и уже нельзя отгородиться от последствий.

Вальтер Петерханс появился неожиданно легко: из дверей одного из домов вышел невысокий мужчина в плаще, с плотной походкой и бумагой в руках. Внешне он производил хорошее впечатление, был очень домашним, играл на флейте, женился на сотруднице банка, разведенной австрийке, вместе они усыновили вьетнамского мальчика. Но… все местные дилеры сидели за одним круглым столом и не могли не видеть фокусов Петерханса. Так что наверняка среди них был сговор! Сейчас он оглянулся, как тот, кто знает, что за ним следят, но не уверен, кто именно. Я почувствовал, как напряжение сжалось в груди.

— Он идёт по маршруту Б. Проверка документов у входа — минута, — сообщил «Друг».

Маршрут Петерханса легко читался: он шёл к ресторану, где был назначен ужин. В углу экрана — малая точка с меткой «атташе»; Майкл Тёрнер, торговый атташе, появился чуть позже: строгий, сдержанный, с идеальной галстуковой петлёй. Такие встречи для него были частью рутинной дипломатии, но мы с генералом знали, что под ней могут прятаться другие ритуалы.

— «Муха-5», усилить световой режим на камере, — коротко отдал команду генерал. — Хочу чистую картинку на их лицах при входе.

— Принято, — ответил «Друг». Его голос был ровный. Мы все понимали: здесь нет места эмоциям — есть только аккуратный сбор фактов.

Дроны сменяли друг друга: один опускался, второй уже поднимался, видеопоток переключался, и везде — архив, маркеры времени, геолокация. «Друг» где-то на фоне собирал метаданные: номера машин, номера телефонов, совпадения в списках гостей. Я видел, как строки бегут по экрану, и понимал: эта ткань наблюдения постепенно становится доказательной базой — не для нас самих, а для того, кто придёт после нас и захочет проверить.

В какой-то момент «Друг» выдал:

— Петерханс на месте. Встреча началась. Аташе вошёл через запасной вход. Запись аудиоканалов в режиме пассивного мониторинга.

Мы замерли. Вечер превратился в чистую сцену: двое мужчин за столом, официанты, свечи, разговоры на вежливом английском и немецком. Камеры фиксировали каждое движение рук, каждую подавленную улыбку. Но самое важное — мы не вмешивались. Наша задача была не сорвать ужин, а позволить ужину показать то, что скрыто.

Ночь в Берне текла, и мы держали позиции до тех пор, пока свет за быстрой дверью ресторана не погас, люди не вышли и не разошлись по машинам. Дроны вернулись, линии видеопотока закрылись, смена записала отчёт. У нас были кадры, метки времени и список людей, которые в ближайшие часы станут объектами проверок. Мы сделали свою работу — тихо, без визга.

Генерал, не забыв про формальности, положил руку мне на плечо и сказал почти по-отечески:

— Хорошо сделано, Костя. Но помни — наблюдение работает обеими сторонами. Сегодня они под прицелом. Завтра — мы.

Я кивнул и в ту же секунду понял: в этой игре цена — не только результат, но и то, что ты оставляешь после себя в чужих жизнях. Уличный фонарь на перекрёстке мерцал ровно, как будто ничего и не было, а в моей голове уже родился новый план, который уже в ближайший день-лва начнет давать ответы на наши вопросы в этом деле.

Дроны плотно облажили все посольство не только снаружи, но и внутри. Практически не было помещения внутри, куда бы они не имели доступ. «Друг» постоянно предоставлял новую информацию об их внутренней кухне: метки времени, номера машин, записи разговоров.

В какой-то момент на одном из каналов появилась не просто речь, а последовательность коротких фраз, обрывков, которые, сложенные вместе, дали картинку, от которой стало холодно:

'— Да, Nizensen просил зайти именно к ним…

— В офис Карнауха? Да, туда…

— Он попросил выяснить как можно полнее информацию о их запасах золота и по планам его продаже…

— С нами будет Бицек, секретарь посольства — тот самый, который часто летает в Москву и Вашингтон…

— Держать в секрете. Только послу и нам.

— Мы хотим понять, насколько они готовы к крупной продаже и какие контакты у них для вывода запасов…'

Голос, снятый с пассивного канала, был глухим, деловитым; где-то фоном слышались шаги и шелест бумаги. На экране «Друга» высветились имена — Nizensen и Bicek — и рядом, почти машинально, отметка: FED-delegation / U. S. Embassy.

Я ощутил, как в груди кратно растёт напряжение. Генерал опустил голову на грудь, видимо, перебирает в уме варианты и лишь сухо бросил:

— Они приезжали. И не просто «посмотреть».

— «Прощупать» — уточняет «Друг». — Цель визита: оценка планов банка по продаже золота и возможные каналы для конвертации. Временные метки визита — три дня назад, приём закрытый, присутствовали: один из директоров Федеральной резервной системы Низенсен(Nizensen), двое его ассистентов и секретарь посольства, явный црушник Бицек(Bicek).

Генерал встал, и сделал пару кругов по кабинету, слева — карта, справа на столе список контактов. Мне было слышно, как он тихо говорит сам себе:

— Это меняет уровень. Здесь не просто коммерческая интерес — стратегический.

«Помощник», отвечающий за аудио-архив, перематывает запись и выделяет участки с ключевыми фразами. Я слышу уже знакомые наборы слов: «запасы», «вывод», «посредники», «цена за унцию». Похожая лексика, но в этих контекстах она звучит как приговор: когда указывают на золото — всегда на кону крупные деньги и ещё большие планы.

— Какой у них мотив? — спрашиваю я. — Чего они хотят добиться у банка «Восход» лично?

— Понять потенциальность продажи, — отвечает «Друг». — Если банк действительно готовит крупную эмиссию золота, это может стать инструментом для перераспределения активов. Для кого — вопрос политический. Для кого-то — экономический. Для нас — разведывательный.

«Друг» тихо дополняет:

«Бицик(Bicek) не просто дипломатический секретарь. Его профиль в базе показывает связи в службах. Он не появляется на уровневых мероприятиях просто так.»

Генерал внимательно его слушает и не спешит делать выводов вслух. Он знает цену слуху и цену тишины. Потом, не отрывая взгляда от голограммы нейроинтерфейса, произносит:

— Значит, у нас теперь не только швейцарская плоскость — есть внешнее давление. Надо понимать, кто ведёт этот танец. Если FED — значит, игра выходит на более высокий уровень. Мы не можем позволить себе удивиться позже.

«Друг» даёт ещё один кусок: запись короткой реплики, где, судя по голосу, Низенсен говорит что-то вроде:

«…we need guarantees regarding supply chains and confidential channels. If „Wozchod“ makes an intervention, the market reaction will be uncontrollable… we will coordinate our actions through Biczik.(…нам нужны гарантии в отношении цепочек поставок и конфиденциальных каналов. Если „Wozchod“ осуществит интевенцию, реакция рынка будет неуправляемой… мы будем координировать свои действия через Бицика.)»

Слова «guarantees» и «confidential channels» — как красный маркер. Они однозначно указывал что это не просто интерес, а нацеленность на механизмы вывода активов. Я чувствую, как все внутри дрожит от неприятного предчувствия: он может привести к моментальным корректировкам, санкциям, или к неожиданным сделкам, которые разом сменят владельцев очень крупного капитала.

«Наши действия?» — спрашивает «Друг», но его голос не звучит ни требовательно, ни робко — просто ровно и по делу.

Генерал медлит секунд десять, потом спокойно отвечает:

— Увеличиваем плотность наблюдения вокруг посольства и вокруг входа в банк. Ставим акцент на людей, которые сопровождали делегацию. Фиксируем все — номера машин, гостиницы, встречи. Никаких резких движений. И параллельно — проверяем внутренние транзакции банка за последние два месяца. Нужны все аномалии.

Запись снова повторяется, мы слышим смех, звук бокалов, затем шёпот: «keep this between us»(пусть это останется между нами) — и звук закрывающейся двери. Это — маленький финал, но за ним уже тянется шлейф следующих актов: проверки, звонки, перекладывания бумаг, служебные ноты.

Я понимаю, что ситуация переступила границу локальной интриги: к нам пришли интересы, которые могут разом изменить правила игры. И в этом — не страх старого мира, а предвестие новой игры, где статусы и позиции будут меняться под шум ровных, почти бесшумных решений в кабинетах и на дипломатических приёмах.