Беглый в Гаване 3

Глава 18

Мы спустились по узкой лестнице вниз. Воздух здесь был прохладный и сухой, пахло бумагой и старым деревом. В стенах — толстые слои бетона, а на потолке — лампы, дающие ровный, почти медицинский свет. Архивная комната напоминала операционную без скальпелей.

Карнаух сам проводил нас до двери, бросил коротко:

— Никто посторонний не спустится. Линии связи обесточены.

Через пару минут появился Вайс — аккуратный, подтянутый мужчина лет сорока, с портфелем под мышкой и выражением лёгкой растерянности на лице. Он пытался держать осанку, но глаза выдавали тревогу.

— Сергей, — сказал я тихо, — не волнуйтесь. Это не допрос, а разговор. Просто разговор.

Он кивнул, глядя на меня и на генерала.

— Мне сказали, что нужно уточнить детали по отчётности.

— Именно, — подтвердил я. — Только речь не только о цифрах.

Он сел. Генерал остался стоять в тени, давая понять, что говорить буду я.

— Сергей, вы все знаете, что происходит в банке, — начал я спокойно. — Я хочу, чтобы вы помогли разобраться, пока всё можно объяснить без официальных протоколов.

Он кивнул, но не ответил. «Друг» уже работал: в моем ухе тихо щёлкнул сигнал — подключение к биоэмоциональному фону.

— Начальные показатели: учащённый пульс, блокировка дыхания, всплеск адреналина, — сообщил тихо «Друг». — Эмоциональное состояние: ожидание угрозы.

Я чуть подался вперёд.

— Скажите, Сергей, Вальтер Петерханс действительно приходил к вам сам, или это происходило по распоряжению сверху?

Он поднял глаза, удивлённо — слишком быстро, будто не ожидал точности вопроса.

— Сверху? Нет, он… просто заглянул. Мы раньше пересекались по отчётам.

— И заглядывал не один раз, — мягко уточнил я.

Он замер, опустил взгляд. «Друг» тут же дал сигнал: всплеск тревоги, подавление левого полушария — попытка соврать.

— Понимаете, — продолжил я, не меняя интонации, — иногда нам кажется, что небольшая услуга не имеет значения. Чашка кофе, устное одобрение, невинная просьба. Но потом эти мелочи превращаются в цепочку, за которую тянут уже другие люди, как правило не такие уж безобидные.

Он вздохнул.

— Я… не думал, что всё так серьёзно.

— А ведь думали, — сказал я мягко. — Просто не хотели видеть.

Пауза. Лёгкое дрожание пальцев. «Друг» отозвался: эмоциональный сдвиг — готовность к признанию, пульс снижается.

— Он сказал, — начал Вайс, — что им нужно сверить данные по движению резервов. Убедиться, что объёмы совпадают. Я показал только сводку — без подписи. Он сказал, что это важно для общего аудита. Потом… предложил за это оплату.

— Сколько? — спросил генерал из тени.

— Пять тысяч франков. Я не взял. Но… — он запнулся.

— Но позволили скопировать документ, — тихо подсказал я.

— Я думал, — Сергей говорил медленно, как тот, кто всё ещё пытается убедить себя, — что это — шанс. Мелкая сумма, а мы получим оборот. Петерханс казался надёжным. Он говорил словами, которые казались мне, бухгалтеру, знакомыми: «авизо», «аудит», «сверка». А когда начали просить закрытые копии и скрытые срезы — я уже не видел, где граница.

Он сжал руки.

— Да. Я… не думал, что это попадёт не туда.

— А теперь знаете, куда, — сказал я. — Прямо в Лэнгли.

— Кто конкретно выходил на тебя? — спросил я, мягко поворачивая наш разговор к логике. — Был ли у тебя контакт прямо с Бицеком?

Он вздохнул, и в голосе его прозвучала смесь страха и облегчения — облегчения от того, что хоть кто-то теперь знает правду.

— Сначала — через Петерханса. Потом — пара личных встреч. Я видел бумаги, я делал копии. Они не просили подписей — просили доступы. Гарантировали, что «это останется между нами».

Молчание. Только гул вентиляции.

— Они должны были прикрыть тебе жопу, как они это делали?

— На наш телетайп приходила телеграмма от покупателя, вернее от банка покупателя, у нас это называется авизо. В ней указывалась такая же сумма, которая отправлялась покупателем, менялось только назначение платежа, точнее за какой объем она заплачена.

— Мухлевал покупатель?

— Не думаю…

— А как тогда?

— Диллер продавал металл по чуть более низкой цене, реальный покупатель с радостью приобретал и честно оплачивал. Весь фокус думаю был в том, что это были не внутрибанковские переводы, а переводы через SWIFT…

— Ты думаешь?..

— А кто там учредители, вы в курсе?

— Американцы… Сучьи дети!

Мы с генералом переглянулись.

— Хорошо… Допустим… Но вы же ведете учет и денег, и количества металла. У вас должна вылезти либо недостача денег, либо недостача металла в товарных остатках?

— Петерханс уверял, что к моменту ревизии он перекроет либо то, либо то…

— Сергей, — сказал я уже почти по-дружески, — вы не враг. Просто человек, попавший в чужую игру. И у вас ещё есть возможность помочь её правильно закончить. Мой друг создаст зеркальный след. Вы просто скажете, что всё это — часть внутреннего теста на устойчивость системы безопасности. Скажете спокойно, с уверенным лицом. Я вам помогу.

«Друг» подал короткий сигнал: эмоциональное выравнивание достигнуто, тревожность минимальна.

— Хорошо, — выдохнул Вайс. — Если так… я готов.

— Вот и прекрасно, — сказал генерал, выходя из тени. — Тогда мы считаем, что разговор состоялся.

Он подошёл, положил руку на плечо Вайсу — спокойно, но весомо.

— Запомни, Сергей: иногда спасают не те, кто громче всех клянётся в верности, а те, кто вовремя замолкает.

Мы вышли из комнаты. Когда дверь за нами закрылась, «Друг» передал сухую сводку:

«Контакт стабилен. Ложный след готов к активации. Эмоциональные маркеры согласованы.»

Генерал кивнул, и в голосе его звучала усталость.

— Всё. Теперь пусть говорит только то, что мы напишем ему в сценарии.

Я глянул на экран нейроинтефейса. Вайс остался внизу, неподвижный, с усталым лицом человека, который впервые понял, как тонка граница между бухгалтерией и разведкой.

«Друг» добавил через мгновение, ровно и без лишних деталей:

Он также доложил, что задача по инфильтрации объекта «Вальтер Петерханс» выполнена. Произведена незаметная инъекция легкого препарата, в результате чего, объект придя из туалета на рабочее место потерял сознание. Его забрала скорая помощь — пациент доставлен в ближайшую клинику, помещён в отдельную палату. По данным на текущий момент, причина состояния не выяснена. Медики оценивают стабильность; безопасный доступ к палате ожидается через полтора часа — ориентировочно в обеденный перерыв, когда назначены плановые обходы и запись посетителей минимальна.

Палата была тихой, словно согрета мягкой погодой за окном. Белые простыни, ровный гул аппаратов, за окном — серая плоскость больничного двора. Вальтер лежал полусидя, глаза полузакрыты, но когда мы вошли, сразу — сдвинул брови и попытался улыбнуться.

— Вы как будто из кино, — попытался пошутить он, но голос предательски дрожал, вместе с аптечной кружкой и трубкой в носу. Его кожа выглядела бледной.

Генерал прошёл вперёд спокойно, как тот, кто всегда держит темп. Я стоял чуть в стороне — не как наблюдатель, а как врач, чьи инструменты — слова и тишина. «Друг» был в фоне: лёгкие сигналы в ухе, поток маркеров, не более.

— Вальтер, — заговорил Филипп Иванович ровно, — никто не пришёл сюда с угрозой. Мы просто хотим понять, что произошло. Ты знаешь нас достаточно давно, чтобы не ломаться как юнная барышня.

Он молчал несколько секунд, потом кивнул: показное спокойствие — это его защитный костюм. «Друг» кратко шепнул мне в ухо: повышение частоты дыхания, миковсплески в голосе — следи за усталостью. Я не стал озвучивать это вслух; объем информации и так давил.

Я сел на стул напротив и позволил тишине заполнить комнату. Мягкий голос — не допрос, не лекция, просто разговор.

— Вальтер, — начал я, — ты помнишь тот вечер в Лозанне? Не про детали, они нам и так известны, просто: кто подошёл первым?

Он закрыл глаза, как будто перебирая листы памяти, затем медленно выдохнул и проговорил тихо, почти по инерции:

— Он подошёл — тот, что из посольства. Майкл Тёрнер. Но главный был не он. У них там есть человек, которого зовут Бицек. Он… он говорил от имени других. Я не сразу поверил. Сначала были слова — «поможем», «возможности», «сеть». Потом — само предложение.

Генерал не перебивал. «Друг» в ухе дал нейтральный маркер — снижение речевых оборотов, переход к фактам. Мне этого хватило, чтобы держать нить: люди обычно рассказывают правду, когда у них нет выгодной лжи под рукой.

— Что предлагали? — спросил я спокойно. Не «как», не «когда», а «что» — чтобы он сам дал систему.

Вальтер вздохнул и, с трудом улыбнувшись, произнёс:

— Доступ к информации. Гарантия, что слитки уйдут, что никто не станет ковыряться. За это — деньги. И защита. Они говорили про гарантии из Лэнгли: мол, ты работаешь с ними — тебя никто не тронет. Да и ещё — страховка на случай, если что-то пойдёт не так.

Он назвал цифры — я их не читал, оставил как шум, но суть была ясна: предлагали ему спокойствие и отдельная плата за канал, который уводил покупки мимо лондонского фиксинга. «Друг» зафиксировал эмоциональный пик — гордость, смешанная с содроганием. Я видел это в нём: человек, который продал не только услугу, но и иллюзию контроля.

— И ты согласился, — сказал генерал мягко, но прямо. — Почему?

«Друг» в этот момент выдал короткий сигнал: повышение уровня стресса при упоминании конкретных имён и проводов. Я считывал его показания, но не выставлял это на показ; считывание — не приговор, а путеводитель.

— Был ли у тебя контакт прямо с Бицеком или только с атташе?

— Да.

— Да, что?

— Сначала с атташе, потом с Бицеком.

Генерал кивнул медленно:

— Что они обещали взамен? Кто другой в цепочке?

Вальтер назвал ещё несколько имён — осторожно, как тот, кто боится произнести слово вслух и тем самым вызвать последствия. Я фиксировал, «Друг» шёптал о совпадениях с тем, что уже было в базе. Всё сходилось по линиям: телефоны, временные метки, номера гостиниц.

Когда он закончил, в палате повисла тяжёлая тишина. Мы не торопились с выводами. Моё вмешательство было не для того, чтобы добить человека, а чтобы дать ему безопасный выход — возможность признаться и получить не клеймо, а шанс исправить. В этом наша практика отличается от тех, кто ломает людей ради сенсации.

— Сергей Вайс уже дал нам свою версию, — сказал я, — и она ляжет в общий пакет. Ты можешь сейчас полностью рассказать обо всём — и мы поможем, насколько сможем. Или — держать молчание и озираясь ждать, что случится дальше.

Вальтер посмотрел на нас обоих, затем на окно, где свет все еще казался холодным. Он сглотнул и тихо произнёс:

— Я расскажу всё. Я больше не хочу быть тем, кто ведёт меня к яме.

Его голос был не столько признанием, сколько просьбой о пощаде — не юридической, а человеческой. «Друг» пометил эмоциональную стабилизацию — шаг к честности.

Мы договорились о формате: полная запись, затем — синхронизация с «Другом», который сопоставит его слова с другими показаниями и данными наблюдения. Никаких насильственных мер, никаких вынужденных показаний — только факты, которые он готов подтвердить. Это было не столько помилованием, сколько шансом сделать из ошибки инструмент защиты: если информация будет использована правильно, то она однажды прикроет тех, кого пытались использовать как инструмент.

Генерал положил руку ему на плечо: не угроза, а обещание — что-то, что передаётся между взрослыми, у которых слишком много общего с ошибками.

Когда мы уходили, Вальтер держал в руках стакан воды и смотрел нам вслед.

За дверью «Друг» тихо отрапортовал: «Эмоциональная линия устаканилась. Совпадения фактов и данных — 82 %. Рекомендуется дальнейшая сверка с архивными логами.» Я не сказал вслух то, что думал: иногда откровение одного человека — это та ниточка, которой можно перешить весь узел. Иногда правда — единственное, что остаётся работоспособным.

Балтийское море в тот вечер дышало ровно и тяжело, как старый зверь, уснувший под шепот ветра.

Под толщей серой воды, среди глиняных склонов и остатков старых корабельных обломков, тихо шёл по маршруту дрон-сборщик.

Его корпус мерцал мягким светом — реактор работал на малом режиме.

«Друг» вёл телеметрию и коротко докладывал:

«Содержание янтаря — 78 %. Обнаружены крупные фрагменты в зоне рифа Коса-Балтийск. Продолжаю отбор.»

Я смотрел на экран, где медленно проплывали золотистые точки — будто огоньки, утонувшие в холодной воде.

Генерал стоял рядом, молчал, держа руки за спиной.

— Белый янтарь, — сказал Костя. — Редчайший. Идеален для конденсаторов поля.

— А женщины подумают, что просто украшение, — усмехнулся Измайлов. — И пусть так думают.

Через трое суток дрон вернулся.

Из-под стеклянного купола шлюза выкатили контейнер, внутри — полупрозрачные пластины, отливавшие молочным светом.

При дневном освещении они выглядели скромно, но при тепле ладони начинали светиться изнутри.