Большой игрок 1

Глава 17 Смерть Тихомирову!

Если бы подобная ситуация случилась в моем родном мире, я бы не задумывался ни на секунду — дал бы в морду! И плевать на дружков или знакомых, стоявших рядом с ним. Однако здесь иной мир со своими идиотскими правилами! Имперские традиции! Аристократия, бля! Не стоит пороть горячку, пока не постигнешь хотя бы самые важные основы новой жизни. Нет, я не трус, но здравый смысл и крохи осторожности свойственны мне. Попасть на какой-нибудь серьезный штраф, тем более оказаться за решеткой из-за секундного всплеска эмоций, не входило в мои планы — мне «Богатей» надо поднимать, а не тешить свое самолюбие!

С этими мыслями я ответил барону лишь полной презрения усмешкой и, подойдя ближе, сказал:

— С нетерпением жду среды, ваша милость! Так жаль, что вы не нашли в себе смелости сразиться со мной лично. И вот что хочу заметить: избивая Ряху, вместо его физиономии я буду представлять ваше холеное личико. Надеюсь, вы тоже прочувствуете его боль.

— Вы слишком!.. — выдавил он, краснея и часто дыша. — Слишком зарвались! Расплата близка!.. И я!..

В этот момент дверь из театрального коридора резко распахнулась, едва не впечатавшись барону в спину. Однако, это досадное упущение исправила дама лет двадцати восьми, выбежавшая в фойе. Она оказалась столь взвинченной и стремительной, что крепко задела Карпина плечом. Чуть не снесла его и сама едва устояла на ногах.

— Осторожней, дурочка! — голос Карпина взлетел до фальцета.

— Курва мать! — прошипела виновница происшествия. И отскочила в сторону, придерживая разорванное с сбоку платье. — Путаются тут под ногами всякие… бараны! — сердито огрызнулась она.

Скорее всего, одежда этой белокурой леди пострадала не от столкновения с Карпиным, а несколько раньше.

— Оказывается вам, барон, свойственно еще и дам оскорблять? За это вы тоже ответите на дуэли! — пообещал я, глянул с презрением на Карпина, на стоявших рядом с ним растерянных незнакомцев и повернулся к даме, которая успела взбодрить всех собравшихся в фойе.

— Дженькуе бардзо, пан! — произнесла она, наверное, на польском. Затем уже сказала по-русски: — Спасибо, господин заступник! — нервным движением руки откинула локон с лица и поспешила прочь из театра.

Я подумал, что мне тоже не стоит задерживаться, иначе имелся риск сцепиться с бароном. Вышел сразу за незнакомкой. Она, едва оказавшись на ступенях, повернулась к нависшей над ними громаде Савойского театра и воскликнула:

— Курва мать! Ноги моей здесь больше не будет! — одной рукой она придерживала платье, другой, сжав кулачок, погрозила то ли небесам, то ли верхним этажам здания. — Клуб жалких плебеев! Сборище душевно больных идиотов! Вы еще будете умолять Анну Ольховскую! — она перевела на меня взгляд голубых и сердитых глаз, затем потребовала: — Дайте мне пистолет, добрый пан! Дайте! Я хочу выстрелить! В окно Тихомирову! Или лучше в голову!

— Сожалею, моя леди, но у меня нет пистолета, — отчего-то мне стало смешно, настолько, что я напрочь забыл о бароне.

На самом деле незнакомка была очень забавна. И столь же красива. Так редко бывает, когда истинная красота может стать причиной смеха. Ее чистое, распаленное до яркого румянца лицо, безусловно было милым; голубые глаза сверкали опасным электричеством, и казалось, сейчас породят разящие молнии; носик бойкой госпожи был по-бунтарски вздернут, а полные губы приоткрыты в готовности выкрикнуть очередное возмущение.

И она его выкрикнула:

— Как это у вас нет пистолета⁈ Я слышала, вы что-то говорили о дуэли? У каждого настоящего мужчины в этом мире обязан быть пистолет! — она порывисто шагнула ко мне и, вытянув указательный палец, добавила: — И кстати, я вовсе не ваша леди? Откуда у вас это ненормальное слово «леди»? Вы что, англичанин? Или ирландец? Ах, вы ирландец! Конечно же да!

— А вы полячка? — тихо посмеиваясь, спросил я. — Акцент у вас польский.

— Нет, я не полячка! Это скверное слово! Если уж на то пошло, следует говорить полька. Но я на самом деле — варшавянка! Это большая разница! — выпалила она. — И Тихомирова я убью! Какая же курва!

— Это прекрасно, — сказал я, коснувшись ее указательного пальца. Он все так же тянулся ко мне, точно ствол пистолета. — Как ваше имя, пани из Варшавы?

— Анна Ольховская! Запомните его! Полагаю, услышите еще не раз, если вам не безразличен театр! Мне же он теперь безразличен! По крайней мере этот! — рука полячки снова взметалась к театральному портику.

От столь резкого движения платье на боку госпожи Ольховской широко разошлось, оголяя ее белое, весьма аппетитное бедро. Я даже языком прицокнул. Похоже, она собиралась возмутиться, но я поспешил ее перебить:

— Мое имя Александр Рублев. Сожалею, пани Ольховская, ваше одежда по каким-то причинам пострадала. Наверное, это вызывает определенные неудобства. Позвольте предложить вам мою повозку. Подвезу к дому, чтобы избавить от навязчивых взглядов всяких наглецов.

— Себя вы таким не считаете, верно, господин Рублев? — она улыбнулась с легкой язвительностью.

— Что вы, Анна… Как ваше отчество? — я вернул ей улыбку, но куда более добрую.

— Имя моего отца — Якуб. Только имейте ввиду, я терпеть не могу обращений по отчеству! Это старомодно и слишком по-пусски, — постепенно успокаиваясь, сказала она и начала спускаться от театра к площади. Потом повернулась и переспросила: — Как вы сказали ваше имя?

— Александр. Рублев, если это важно, — я нагнал ее. Признаться, она меня заинтриговала. Строптивая, экстравагантная и сумасшедшая сучка. Прямая противоположность моей Ольги, оставшейся в другом мире. Понятия не имею почему, полячка стала мне интересна все за несколько минут общения.

— Так вот, Александр Рублев… Я согласна. Везите! — на следующем шаге она едва не упала с лестницы.

Кое-как я успел ее подхватить. Сначала под руку, затем вынуждено приобняв, чтобы удержать равновесие.

— Руки! С руками лучше поскромнее! — в ее голубых глазах сверкнул холод. — Вы дворянин?

Бля… Хреновый вопрос. Ну не врать же ей. И так уже много вранья в новой жизни.

— Нет, пани Ольховская. Это имеет значение?

— Ясно, что нет. Ведете себя как наглый ирландец. А я баронесса, — колко произнесла она, не замечая моего вопроса. — Но, к сожалению, в вашей России мое происхождение не слишком идет в счет. В прочем, плевать на мое происхождение. Плевать на мою семью и мое прошлое — для меня всего этого нет. У меня каблук сломался — вот что сейчас главное! Далеко до вашей кареты?

— Если бы не всякие предрассудки, я бы мог отнести до кареты на руках, — шутливо отпустил я.

— Отлично! К черту предрассудки! Их я так же ненавижу, как и Тихомирова! Несите! — она остановилась.

Я не заметил на ее милом лице и тени улыбки: только горячий вызов. Вообще, повозка Сбруева стояла отсюда неблизко, не менее чем в трехстах метрах. Нести так далеко даму, пусть даже ни на грамм не склонную к полноте, не такая простая задача. Ведь мышцы Рублева только начали тренировки. Но я-то как бы сам предложил ей! Мне даже в голову не могло прийти, что полячка согласится.

— Ладно, Анна… Ввиду свалившихся на вас неудобств, — я приноровился, завел левую руку ей пониже ягодиц, правой собрался приобнять, чтобы превратить молодую баронессу в приятную ношу. Ну что она мне сделает? Шлепнет ладошкой по морде лица? Какая мелочь! Такое вовсе бы не стало обидным.

Анна не шлепнула. Лишь хмыкнула и отвернулась, когда ее ножки оторвались от земли. От нее пахло дорогими духами и, кажется, немного табаком.

— Вы не актриса, случайно? — полюбопытствовал я, заметив легкие следы необычного грима на лице.

— Не надо причислять меня к этим шлюхам. Хотя я могла бы стать такой. Актрисой, разумеется! А вы, что подумали, ирландец! — она дернула ножками.

— Именно это и подумал. Что вы, при столь эффектной внешности, вполне бы могли блистать на сцене, — я свернул за угол к стоянке.

Прохожие провожали нас изумленным взглядами. Статная дама лет пятидесяти, прогнусавила что-то насчет совести и падения нравов. Мальчишки, пропуская меня, прыснули смехом. Рослый, бородатый детина пробасил:

— Малой, надорвешься! Давай помогу!

— Ладно, Рублев, поставьте меня! Сама дойду! — баронесса шевельнулась, крепче обхватив мою шею.

— Нет, уж, раз я взялся, донесу, куда обязался, — сказал я, хотя, по правде, я начал выдыхаться. Даже ноги подрагивали, воздух все чаще вырывался из груди.

— Мне нравятся сильные и выносливые мужчины, — Ольховская улыбнулась, исследуя мое лицо насмешливым взглядом. — Но вас, Рублев, это не касается.

Вот же сучка! Мне хотелось это сказать вслух. Взамен я сказал:

— Мне нравятся строптивые дамы. Особо если они дворянки. И вас, госпожа Ольховская, это вполне касается.

— Ну вы наглец! Милый и юный наглец! Я старше вас! Мне двадцать восемь, мальчик!

— Ох! — я остановился, и испустил тяжкий вздох.

— Что случилось? — она напряглась, хотела было вырваться.

— Ничего! Сердце защемило! Двадцать восемь! Это же мой любимый возраст! — клянусь, я бы ее сейчас поцеловал. Да, это было дурачество. Почему бы и нет?

Ольховская вырвалась из моих рук, туфелька слетела с ее ножки, упала рядом с тумбой объявлений.

Оставив баронессу, я поспешил поднять ее обувку. Поднес и, припав на одно колено, решил надеть туфельку на изящную стопу, при этом погладив лодыжку. Как-то так вышло, что разорванное платье снова открыло мне вид ее голого бедра теперь уже до самого, самого верха. Туда, где белоснежные трусики обтягивали главную женскую тайну.

Анна наклонилась ко мне и произнесла со своим шипящим польским акцентом:

— Не слишком ли ты наглеешь, мальчик?

— Моя прелесть, я всего на четыре года младше тебя. Может даже на три. И позволь уточнить, мы уже перешли на ты? — глядя снизу вверх, я наощупь застегнул пряжку.

— Почему бы и нет? Не люблю условности. Где твоя карета? — она повернула голову к стоянке и добавила. — Вообще, я рассчитывала на домкан, но сойдет и карета.

— Позволь, возьму под руку. Идти со сломанным каблуком так будет удобнее, — заметил я. — И карета… здесь, рядом, — я направился к повозке Сбруева, край которой виднелся за черным дилижансом.

Оставшиеся полсотни шагов мы прошли молча. Лишь когда оказались возле повозки, и бородатая физиономия Сбруева вытянулась от удивления, я сказал:

— Ильич, дама из театра. Сама баронесса Ольховская. Требуется очень бережно доставить ее к дому.

— Это карета⁈ Да ты, Рублев, врун! — воскликнула полячка. — Нет, не так! Ты бесчестный лжец! Самый коварный лжец из всех мне известных! Карета, видите ли! — она с пренебрежением скривила губки и вышло это уж слишком по театральному, точно игра неумелой актрисы.

— Прости, дорогая, но я изначально сказал, что у меня просто повозка. Ты сама отчего-то решила, будто я повезу тебя на карете. Ну если уж баронесса уверовала в это, я не хотел ее разочаровывать, — усмехнулся я, в деталях помня наш разговор.

— Пшепрашам пан… То есть, простите, господин Рублев, но я шучу. У меня и в мыслях не могло поместиться, будто вас на самом деле ждет карета! — она рассмеялась, придерживая разорванный край платья. — Вообще, я не привередливая. Буду рада обычной повозке, тем более это… — она вытянула пальчик к медному гербу на боковине нашего экипажа и прочитала. — «Царская карета»… Вот так это не просто карета, а царская карета! Экипаж аж из самого извоза для венценосных особ! Ты владелец этого извоза? Догадываюсь, что нет. Чего не сделаешь, как какие уловки не пойдешь лишь для того, чтобы понравиться даме! Будем считать, что у тебя кое-что получилось.

— Ваша милость, вы все неправильно поняли. Тимофей Ильич мой друг, повозка хоть и в извозе, но в его полном распоряжении, поэтому она практически наша. И мы можем кататься на ней хоть целый день. Верно, я говорю, Ильич? — я поднял голову к извозчику. Не то, чтоб я нуждался в оправданиях, но и выглядеть лжецом перед белокурой красоткой не хотелось.

— Вернее верного, барин! Хоть целый день! Хоть до утра! Мне только в контору деньги за день завезти и катаемся сколько пожелаете. Особо приятно такая прогулка с раскрасивой дамой из вашего театра. Вы, ваша милость, никак с нашим барином в спектаклях играете? — Сбруев сел боком, чтобы лучше разглядеть баронессу.

— Пшепрашам? С вашим барином в спектаклях? — на личике Ольховской проступило изумление. — Надо понимать, ваш барин играет в каком-то спектакле в Савойском?

— А как еще понимать? — Сбруев переложил кнут и поскреб бороду.

— Может, не надо сейчас о театре? — попытался я замять крайне неугодную тему, и вскочил на подножку повозки. — Прошу, Анна Якубовна, — я протянул ей руку.

— Только без Якубовны. Оставим ее на стоянке. На вашей карете поеду только я, — баронесса легко и без моей помощи устроилась на сидении, положив под бок кожаную подушку, сняв с плеча дамскую сумочку, украшенную жемчугом.

— Так вы тоже актриса? — не унимался Тимофей, трогая лошадей. — И ехать-то куда?

— На Павелецкую. Павелецкую семьдесят шесть. Желтый дом прямо напротив госпиталя, — отозвалась полячка. — И я не актриса. Могла бы ей стать, но не желаю. Я — художник. Художник в душе и по роду занятий. Рисую декорации для театра. Еще я модельер. Видели костюмы в «Римских легендах»? Большая часть пошита по моим рисункам. И еще… Еще я написала две пьесы. Иначе говоря, я — драматург. Это не все!

— Вы шутите? Разве может уместиться столько талантов в одной прелестной даме, если, конечно, она не богиня? — я заерзал. Художник, да еще модельер в одном лице⁈ Разве не именно это мне нужно для свежих идей по декору «АпПельсина»⁈ С другой стороны, очень редко бывает так, что сразу несколько талантов в одном человеке развиты достаточно хорошо.

— Комплимент зачтен, господин Рублев. Да, вы угадали — я из самых высоких сфер. Только я еще не договорила: вдобавок ко всему, я — алхимик. Училась в университете в Варшаве. Однако сбежала, не закончив последний курс и не получив диплом. А знаешь… — она повернулась ко мне, вскинув правую бровь. — Ты не врешь, что карета в твоем распоряжении хоть на весь день?

— Ни капли, — подтвердил я.

— Отвезете меня к Чистопрудным? Там есть магазин с хорошим выбором одежды. Ввиду столь необычных обстоятельств, — полячка потянула край платья, указывая на разрыв, — надо туда. Пусть покупка нового платья осветит мрак этого жуткого дня!

— Да, госпожа с непроизносимым отчеством, немедленно к Чистопрудным! — согласился я. Поскольку поездка по складам сегодня не имела смысла, можно было посвятить часть дня баронессе. Тем более она, если не слишком преувеличила свои таланты, могла стать очень и очень полезной в моих начинаниях с модным домом. Я было хотел спросить ее прямо о желании поработать со мной, но решил сначала выведать, что же такое страшное произошло в театре. Отчего она грозилась убить некого Тихомирова?

— Давай, Ильич, едем, куда приказала госпожа Ольховская. Все потраченное время я оплачу сполна, — заверил я, чтобы Сбруева не мучила мысль, что он останется в убытке от такой прогулки. — Анна, если не секрет, что вас так разгневало в театре? Отчего Тихомиров у вашей милости теперь в крайней немилости?

— Вот не надо об этом сейчас! — резко сказала она, обернувшись на промчавшийся мимо домкан. — Не надо! Но я скажу! — она набрала воздуха в грудь и выдохнула: — Сволочь! Быдло! Мерзавец! — Ольховская шумно вдохнула. — Он уничтожил мои декорации к второму акту «Багровых ночей»! Вы представляете! Он облил их краской! Они, видите ли, не подходят ему! Вместо моих, он принял жалкий эскиз от Гусмана! Его плебейскую мазню, в которой нет ни смысла, ни духа!

— Багровые ночи… — протянул извозчик, зацепившись за название спектакля. — Дык, Александр Васильевич играет в этих, Ночах Багровых. Наш барин едва жизнь ради сцены не отдал! — подметил Сбруев, так не кстати гревший ухо на нашей беседе. Даже цокот лошадиных копыт и скрип рессор, не помешали ему все расслышать и встрять с этим крайне неуместным замечанием.

— Какой еще Александр Васильевич? — не поняла полячка.

— Как какой? Барин наш, Рублев! — Тимоха обернулся с довольной улыбкой. — Подле вас сидит. Довольный от такого соседства.

— Ах, этот барин… пан подле меня… — Ольховская хитро прищурилась и поманила меня движением руки.

Она хотела что-то мне шепнуть, но я приложил палец к губам, как бы упрашивая не раздувать тему моего участия в спектаклях. Затем отвел взгляд и спросил:

— Так вы, Анна, как бы рвете с Савойским?

— Ноги моей там больше не будет! — с прежней решимостью повторила полячка. — А если загляну, то только чтобы застрелить этого идиота!

— Анна… даже не знаю, как это правильнее преподнести… Наверное, нашу встречу устроили сами небеса. Суть такая: мне очень нужен художник. Хороший художник-оформитель, знающий толк в эффектных декорациях. Художник, способный на нестандартные творческие решения и что-то такое свежее, — сказал я, искоса поглядывая на нее.

— Ты сейчас нарисовал мой портрет. У тебя это получилось. Хотя портрет вышел не полный и недостаточно яркий. Что дальше? И дай мне, черт возьми, зажигалку! — она щелкнула замком маленькой сумочки, что вертела в руке. — Свою в Тихомирова бросила! Ведь был прекрасный экземпляр с позолотой и кристаллическим розжигом. Надеялась пробить этому барану голову или хотя бы устроить ему пожар!

— Прости, но не курю. Зажигалку не ношу, — отозвался я, наблюдая за ее тонкими пальцами, извлекавшими длинную сигарету.

— Боги! С кем я связалась⁈ У тебя нет пистолета! Нет своей кареты и домкана! Ты даже не куришь! — будто бы с подлинным возмущением, Анна глянула на меня, затем на спину Сбруева: — Господин извозчик, вы-то тут хоть мужчина? Дайте баронессе зажигалку!

Мне показалось, буто вместо с Ильичом нервно дернулись его лошади. Машка завертела хвостом, Тарас фыркнул.

— Дык, Александр Васильевич очень даже мужчина. Вчера мы у трактира с местной босотой сцепились, он их мигом на место поставил, — отозвался Сбруев. — Это он с виду молод и не так внушителен, но пусть, барыня, вас глаза не обманывают: он очень мужчина. Зажигалки нет. Спички там, в ящике за сидением. Справа смотрите.

И я, как истинный мужчина, подсуетился, чтоб помочь баронессе прикурить. Забрался колеями на сидение, отыскал указанный ящик под скомканной попоной, нашел в нем коробок со спичками.

Скоро потянуло табачным дымком.

— Ну, дальше, ирландец, — Ольховская таки решила дать мне это неуместное прозвище, и я еще раз убедился, что в ее милой головке гуляют дикие ветры.

Может так и должно быть у художницы? Если посмотреть на картины Пикассо или Дали, то не скажешь, что эти господа головой здоровы. Для реализации моих идей с «АпПельсином» мне нужен был художник, творивший не по принятым здесь шаблонам. Лишь бы этот художник не уподобился Малевичу и не превратил мои задумки с модным домом в черный квадрат. Да, кстати, Казимир Малевич по происхождению ведь поляк.

— Дальше, барин Рублев! Я хочу услышать ваше предложение! — Ольховская пустила в мою сторону тонкую струйку дыма.