Большой игрок 1

Глава 23 Театральные страсти

Я едва успел заметить, как на перекрестке промелькнул домкан очень похожий на «Калифф Калс», поскольку другие машины с открытым верхом здесь встречались редко. Он мчался по параллельной улице. Наверное, Малевич, пустившись в спешное преследование, немного ошибся поворотом. Или поехал так намеренно, чтобы подловить нас где-нибудь дальше, на одном из следующих перекрестков.

— Ильич, думай, как на них не нарваться! Может, развернуться и объехать, а там как-то через фабричный двор? — я помнил, что невдалеке от Старой Алхимической мне попались на глаза ворота с вывеской «Мебельный Двор Анисимова». Туда заходили телеги с бревнами, у штабелей возились рабочие. Как мне показалось, этот суетливый двор был сквозным. Наверное, через него можно было выбраться на другую сторону Обнинского.

— Лучше свернуть на Муромскую, потом под мост! — подсказала баронесса.

Мы поехали дальше, в сторону Муромской, однако с таким решением прогадали. Не успели лошади Сбруева донести нас до перекрестка с Рябовой, как вдалеке впереди я увидел домкан Казимира. Не слишком быстро он шел нам навстречу. Ошибиться я не мог — уж слишком приметный был транспорт опасного приятеля баронессы.

— Аня, дай пистолет! — потребовал я.

— Я сама! — баронесса оттолкнула мою руку, и открыла сумку.

— Что делать⁈ Что делать, барин⁈ — похоже, Сбруев растерялся. И растерялся серьезно. Непохоже на него: ведь в стычке возле трактира Ильич чувствовал себя намного смелее и увереннее.

— Это же не легкая двуколка! — как-то горестно продолжил он. — Домкан — штука железная! Если влетит в нас, и лошадей покалечат и нас убьет! У Машки только-только нога зажила!

Признаться, я не знал, что делать. Наверное, как всегда, действовать по обстановке. В хреновых ситуация жизнь сама подсказывает решения. Правда, они бывают зачастую еще более хреновые, чем сами ситуации. В первую очередь я подумал о револьвере — он наша основная надежда. Сколько в нем еще патронов? Ольховская уже достала пушку и, похоже, не собиралась отдавать ее мне. Я покосился на пару ребристых стволов, зиявших черными жерлами, и гравировку перед толстым барабаном «Макс», наверно означавшую название этой пушки. Тут же подумал, что в изящных пальчиках художницы куда уместнее смотрелась бы кисть рисовальщицы, чем стальная машина смерти.

— Прямо пока езжай, Ильич! Как сблизимся так, что будет уже слишком боязно, пускай лошадей побыстрее и давай резко вправо, — я привстал, оглядывая улицу. — И не бойся! Не бойся! — подчеркнул я. — Ничего тут твоим лошадям не грозит.

— Снова врешь, — тихо хохотнула Ольховская, потрескивая барабаном револьвера. — А у нас всего четыре патрона. Нет, кажется, пять.

Высовываясь, я оглянулся. За нами шла пара повозок, которые Сбруев обогнал несколько минут назад. За повозками дилижанс и домкан, за ним еще один. Сбруев гнал лошадей так, что даже домканы как-то не особо поспевали за нами. Мысль развернуться и уйти в ближайший поворот я тут же отверг — не успеем. Лошадная повозка — это как бы не автомобиль, чтобы вить крутые виражи на дороге. Тем более на дороге не широкой, да еще с обочиной, круто сходящей в канаву. Когда я вернулся взглядом к летящему навстречу домкану, мне показалось, что и водитель, и его пассажиры — их было четверо — только сейчас доперли, кто сближается с ними во встречной повозке.

— Аня, дай револьвер! — потребовал я.

— Нет! — с раздражением отозвалась баронесса.

— Дай! — настоял я.

— Нет! Спьердалай! — отрезала Ольховская и встала, держась левой за край повозки, которую дико шатало.

Я побоялся, что баронесса не устоит — вылетит из экипажа на первой же серьезной ухабине. Схватил ее юбку, наматывая на кулак синий батист, который при слишком резком движении вполне мог остаться в моей руке лишь в виде обрывка синего жаккарда. Полячка неразборчиво прошипела что-то злое. В домкане Малевича засуетились, кто-то на заднем сидении поднял штуковину, похожую на дробовик. Сам Казимир, насколько я успел разглядеть, сидел с перевязанной головой рядом с водителем.

Дистанция между нами стремительно сокращалась. Еще миг…

И раздался выстрел. Револьвер дернулся в руке баронессы. В нос ударила серная вонь пороховых газов. От грохота «Макса» Сбруев подпрыгнул на месте, а лошади заржали и понесли прямо на роскошный «Калифф Калс». Кажется, с дробовика тоже пальнули. Ольховская выстелила еще раз и еще. Ильич орал на лошадей, пытался пустить их правее, но Машка с Тарасом, оглашая округу диким ржанием, несли на машину Малевича.

Я видел парень, тот, который держал дробовик или короткое ружье, резко отшатнулся. Возможно, пуля Ольховской попала в него, но вряд ли. Скорее всего, дружка Малевича столь резко дернуло от страха. Страха лошадей, несущихся прямо на домкан. Да, железная машина не в пример крепче деревяной повозки, однако в грозящем столкновении лошадиные ноги вполне могли потоптаться по пассажирам кабриолета. Если бы наша повозка летела еще миг по прежней траектории, то столкновение стало бы неминуемым. Но нет, мы разминулись, чиркнув краем повозки по боку «Калифф Калса». Проскочили! И понеслись дальше!

— Иисус Спаситель! Перун яко на Небеси! Слава Вам! Слава! — воскликнул Сбруев, едва удерживая вожжи и с отчаянным чувством ударяя себя в грудь.

— Нормально, все Ильич! Почти так и задумывалось! — попытался я его успокоить.

— Какой же ты лжец! — прошипела Ольховская, наклонившись ко мне. Ее бледно голубые глаза торжествовали.

— Теперь, Ильич, нам бы юркнуть в какой-нибудь фабричный двор или через эти, цеха Гавриловых — тебе виднее как лучше, — сказал я, вставая, чтобы проверить, где домкан Малевича.

Кажется, он остановился. В пыли, поднятой нашей повозкой, мало что можно разглядеть. Хотя… Да, их домкан остановился, съехав на обочину. Возле него стал еще какой-то экипаж. Будем честны: нам повезло. Божественно повезло!

Если сейчас «Калифф Калс», выждав, пока проедут собравшиеся за нами повозки, поспешит за нами, то вряд ли удача снова улыбнется нам с прежней ласковой откровенностью.

Из Обнинского уходили мы через лесопилку какой-то старой ухабистой дорогой. Там повозку здорово потрясло. Сбруев дважды останавливался, проверял колеса, ругался, постукивал ремонтным инструментом.

— Ильич, ты не расстраивайся и не ворчи, — сказал я, спрыгнув с повозки на очередной остановке. — Оплачу все с полна. Двадцать рублей за сегодняшние проблемы устроит?

— Дык, барин, я не про вас тут ругаюсь! Иисус спаси, о вас дурно думать. Я про тех извергов, что нас чуть не убили. У них же ружье было! Целый обрез! И стреляли даже! Хорошо хоть пули госпожи Анны летают порасторопнее, — он убрал молоток в деревянный ящик и поднял кепку. Потом повернулся к Ольховской: — Ваша милость, цигарку вашу позволите докурить, как вам она не нужна станет?

— Вам, повелитель стремительных скакунов, не жалко целую, — Ольховская выпустила струйку дыма и открыла сумочку.

— Ты чего это, Тимофей… — у меня снова возникло искушение назвать его Тимохой, — вроде как не курил. Вредное это дело. Лучше малость выпить.

— Так вот я ж поэтому. Выпить тоже надо после таких скачек, — Сбруев с благодарностью принял длинную дамскую сигарету из пальчиков баронессы, прикурил, низко мотнув головой в знак благодарности. Затем из ящика, что таился за сидениями, достал початую бутылку полугара и примятую оловянную кружку. — Видите ли, к стрельбе непривычен ни я, ни Машка с Тарасом. Душевная травма у нас, поэтому сама Дева Мария позволяет сейчас подлечиться. Будете по глоточку? — предложил он.

Художница скептически глянула на бутылку и покачала головой.

— Нет, Ильич, ты это сам. У меня впереди много трезвых дел. И давай поскорее, — попросил я.

— В общем, так… Едем к Савойскому, — решила Анна, щелчком отбросив окурок и повернувшись к видневшейся за деревьями лесопилке.

— Почему так? Ты же хотела в галерею, картины продать, — напомнил я.

— К Гинзбургу тоже заедем, но позже. Сначала в театр. Тихомиров должен быть до обеда на месте. У него займем денег. Три он не даст, но тысячу может, — пояснила она, покачивая ножкой, свисавшей с повозки.

— Моя леди, ты это серьезно? Ты же сказала, что твоей ноги в том заведении не будет. И обещала убить Тихомирова, — я бросил взгляд на револьвер, до сих пор лежавший на сидении.

— Убить я обещала его вчера. Подонок, испортил мои декорации! Вот же сволочь! Но сегодня он мои работы не портил, — заметила она и со вздохом добавила: — потому как их больше нет… В общем, Тихомиров сегодня еще не сделал мне ничего плохого и убивать его сегодня нет никаких причин. Поедем в театр!

— Курва! Вот же тварь! Подлая! — запрокинув голову, Малевич сидел, крепко вцепившись в руль — он снова занял водительское сидение.

Боль в разорванном ухе пульсировала сильнее несмотря на то, что рану ему залили эрсилом, и принял он полторы порции обезболивающей микстуры. Все-таки с приходим Репейника алхимия из их лаборатории стала выходит паршивого качества. В этом Казимир убедился сегодня на собственной шкуре. Нужно гнать взашей Репешка и искать кого-то толкового на его место. Но это все потом, сейчас самое главное разобраться с Кошкой! Дрянью-баронессой, от которой и раньше было столько проблем!

— Что там? — спросил он, не открывая плотно зажмуренных глаз.

— Жить будет, — отозвался Смерд. — Немного мышцу плеча порвало. Крови много, но…

— Я не про Мурзика спрашиваю! — с собачьей злостью прервал его Малевич. — Я про мой «Калифф»!

— Сейчас провода скручу. Не знаю, как будет, — отозвался Вацлав, возившийся под капотом домкана уже минут пять.

— Все, ушла эта кошачья пи*за! Теперь никак не догоним! — с горечью констатировал Малевич. — Сука! Сука! Сука! — он с силой ударил по приборной панели и подумал, что зря доверил руль Борецкому. Хрен бы с болью! Хрен бы с ухом! Нужно было бы ехать самому! Тогда бы они не ошиблись улицей, и эта дрянь точно была бы у него в руках. Ох, чтобы он с ней сделал! Наручники, ржавая решетка в подвале… Дрыгали бы ее все! Даже старичку-Вальсу позволил бы побаловать его трухлявый отросток!

— Здесь не подчиним, — заключил Вацлав, опуская левую часть капота. — Провода я скрутил, но пуля повредила что-то еще — дырка в кристаллическом хране и там капает какая-то густая гадость. Теперь надо искать, кто нас потянет к ремонтникам.

Малевич выматерился, открыл ящик под приборной панелью и достал коробку с индийскими сигарами.

— Кто-нибудь знает этого ублюдка, который был с ней? — спросил он, прикуривая.

— Первый раз вижу, — отозвался Мазуров, поглядывая на раненое плечо. — Удивляюсь, как он так смог. Правда что ли, выбил «Макса» у Рэста?

— Правда, — нехотя и сердито отозвался Казимир. — Потому что Рэст дурачок. Надо было стрелять, а не впустую размахивать стволом. Таким заторможенным как Рэст вообще нельзя давать оружие, — про то, как он сам прозевал неожиданный удар от дружка Ольховской, которую они называли Кошкой, Малевич предпочел умолчать. А синяк там остался видный. — В общем так, ты, Смерд, — он повернулся к Осепяну, — езжай к Упырю, нужно привлечь его ребят. Взять хотя бы четверых на вечер. Не сегодня! — Казимир сжал кулак. — Сегодня Кошка может быть к такому готова. А надо так, чтобы ее в врасплох застать. Адрес же ее знаете?

— Нет. Где-то вроде там, у госпиталя? — неуверенно сказал Ашот Осепян.

— Да, в том районе, в Зеленопрудном, — Малевич кивнул и поморщился от боли в ключице. — У Вацлава адрес записан — возьми у него. Нужно нормально подготовиться, как стемнеет и на улице станет поменьше народу, туда нагрянуть. Консьержа вырубить, дверь ломайте, если сама не откроет, а ее за волосы и ко мне. И ее дружка! Обязательно! Сначала узнаете, что это за гусь, чем занимается, где живет. В общем, все-все про него. С ним особенно больно нужно будет поговорить.

— Кажется, повозка, на которой они ехали из извоза «Царская карета», — заметил Борецкий, закрыв вторую половину капота. — У них в основном такие с бронзовой блямбой на боку. Можно через этот извоз поискать. Повозка нас гляди как зацепила, — он указал на глубокие борозды по левому борту кабриолета и вырванный кусок обшивки у заднего колеса. — Должно быть, их подрало не меньше. Так что из этого можно найти ту повозку, кучера и через него узнать, кого возил, куда потом отвез. Это если речь про того скота, который тебя, Ко́зь, ударил, — Вацлав покосился на Малевича.

Тот не ответил, лишь скривился и начал раскуривать сигару, сплюнув табачный кончик.

— Эта сука точно без головы! Как она не понимает, что ей это все аукнется! — подал голос Мазуров. — Сильно смелая что ли, или постоянно под аполисом. Сама делает — сама пьет, — он хохотнул.

— Она такая с Варшавы. С самого начала. Привыкла, что за нее Лев всегда стоял. Наверное, до сих пор отвыкнуть не может, — вертя в пальцах толстую сигару, ответил Малевич. И пояснил для Мурзика: — Лев — это брат ее, Анджей. Он в самом деле был горой. Его все боялись. А Кошка ходила при нем королевой. Буду честен, я Анджея уважал. Вот только он уже давно в могиле, а эта сука ведет себя так, словно он у нее стоит за спиной. Блядина!

— Еще думаю, ее лучше брать не дома, — продолжил Борецкий. — Зачем нам столько шума? Я бы ее перехватил возле театра. Или возле дома на улице. Тут лучше не спешить. Пусть за ней сначала проследит кто-то из мальчишек-подсобников, а там решим, как умнее.

— Вообще дело говоришь, — нехотя согласился Казимир, выпустив колечко сладкого дыма. — Но ждать неохота. Не такая она важная птица, чтобы чего-то нам ждать. За все тварь ответит. И за то, что кинула нас с лабораторией, и за сегодняшнее.

К Савойской площади мы добрались лишь к половине первого. И Тихомирова застали, когда он выходил из кабинета.

— Аня? — невысокий лысоватый мужчина лет сорока расплылся в улыбке.

Мне показалось, что у него руки затряслись при виде Ольховской, потому как в правой зазвенели ключи.

— Аня! Как же хорошо! Ты не должна нас бросать! Моя девочка, это неправильно! — воскликнул он с театральным трагизмом и поспешил к Анне навстречу. Неожиданно порывисто обнял, поцеловал, кажется, в шею. И так жарко, что я сжал кулак.

Да, я приревновал. Серьезно! У меня даже мороз по коже пошел, при мысли, что этот лысоватый, невзрачный театрал так близок с Ольховской. Неужели между ними что-то есть?

— Все, все, Стас! Не надо меня облизывать! Не надо! — она уперлась ладонью в его грудь. — Я бы не заехала сегодня…

— А я заезжал к тебе с самого утра! Заезжал дважды! Ань, я виноват! Клянусь, виноват! И каюсь! Хочешь на колени стану? — и он стал. Опустился на ковровую дорожку прямо посреди коридора, вскинул голову, глядя снизу вверх на баронессу с щенячий преданностью и обожанием.

— Угомонись, Стас! Я вообще по делу! Дай мне тысячу рублей. А лучше две! — баронесса схватила его за воротник и заставила его встать. — И кстати, знакомься, это Рублев Александр Васильевич. Крупный купец, держатель торгового дома и… мой любовник, — Анна, поймав мою руку, притянула меня ближе.

Вот тут у меня чуть отлегло. Если Ольховская представила меня так, то с этим плешивым театралом вряд ли что-то есть, кроме деловых отношений. Хотя хрен его знает: это же театр и здесь все не так, как у нормальных людей, особенно в вопросах личных отношений.

— Нож в сердце, веревку на шею!.. Аня! Ты убиваешь, моя девочка! — застонал Тихомиров масляными глазками глядя то на нее, то на меня. — Ах, да! Какой приятный молодой человек! Рад, чрезвычайно рад! — он протянул мне маленькую, растопыренную ладонь, которая мне показалась плюшевой: — Режиссер-постановщик Тихомиров Станислав Георгиевич! — назвался он. — Давний поклонник талантов баронессы Ольховской, — его глаза снова метнулись к художнице. — А Саша насчет денег… — начал было он.

— А Саша не может мне сегодня дать денег. Ему нужно это проводить через банк, — ответила Анна, возможно угадывая мысли Станислава Георгиевича. — В общем, Сашу пока не трогаем. Давай мне тысячу рублей, если можешь, то две. У тебя же есть в сейфе — я знаю. Не бойся — через пару недель верну. И так и быть, займусь декорациями.

— И костюмами к «Лорду порочного круга»! Пожалуйста, — Тихомиров схватил руку художницы и звонко поцеловал ее.

— Черт бы тебя! — Анна вырвала у меня сумку с картинами и выхватила пистолет. — К сейфу! — повелела она Тихомирову.

— Да, моя девочка! — он поднял руки и повернулся к двери. — Так и знал, что ты когда-то убьешь меня! Не стреляй! Не трать патроны — я так и умру без твоей любви!

— Довольствуйся Сафиной! Она у тебя в фаворитках! — усмехнулась Ольховская.

Тихомиров открыл дверь, и Анна сделала мне знак, следовать за ней. Мы вошли в большой зал, который сложно назвать кабинетом, поскольку письменный стол и шкаф занимали здесь не самое видное место. От второго окна до стены на полу громоздились всякие театральные штучки: декорации из фанеры и папье-маше, свернутые шторы или занавес, два ряда стульев. Ближе к первому окну стоял затертый диван, возле него пустая бутылка игристого, прямо на полу два бокала и… что-то очень похожее на женские трусики. М-да, наверное, вполне театральный натюрморт.

Режиссер-постановщик прошел к дальнему углу своей богадельни, откинул штору и снова загремел ключами, отпирая сейф.

— Тысячу, да, Ань? — он начал отсчитывать купюры, выкладывая их на стол. — Ты же пойми это все мое состояние! Тут… Тут собранно на расчет с Волковым и Кацем. Тут…

— Хватит туткать! Давай тысячу двести! — потребовала Ольховская, внимательно следившая за счетом.

— Нет! Не могу! Правда, не могу! — он замотал головой и поджал губы.

— Тысячу двести, Стас! Ты меня вчера очень расстроил, поэтому тысячу двести! — Ольховская поднесла пистолет к его подбородку и взвела курок.

Я чуть не рассмеялся, подумав, что она правду свихнулась. Так не шутят вполне себе боевым оружием.

— Моя девочка, это же ограбление! — он поцеловал ее руку, державшую пистолет. — А вчера я был очень виноват. Нечаянно так вышло. Наша принцесса, это все нервы! И краска попала мне под руку. Знаешь, как я плакал, когда ты ушла?

— Тысячу двести! — настояла баронесса. — Не заговаривай мне зубы!

К банкнотам, в беспорядке лежавшим на столе, Тихомиров отсчитал еще сторублевку и десять червонцев из истончавшей вконец пачки.

— Это мне на цветы! — Аня выхватила у него крайнюю десятирублевку. — Буду считать, что на цветы от тебя. А теперь… Бах! — неожиданно Ольховская нажала на спуск.