Большой игрок 1

Глава 7 Не на резиновом ходу

Как я уже говорил, начертание букв в этом мире было несколько непривычным, и первые слова я не написал, а нарисовал, точно первоклассник, неумело выводя каждую загогулину. Но быстро приноровился — память тела господина Рублева все-таки соизволила прийти на помощь, и перо в моей руке задвигалось увереннее. В ответном послании барону я решил не хамить, хотя этого очень просила пламеневшая душа. Написал я так:

«Милостивый господин… как вас там? Кажется, Евгений Филимонович? Зря вы говорите со мной столь неприятным тоном. Вы опускаетесь до оскорблений, точно не дворянин, а неотесанный мужлан, не имеющий ни ума, ни воспитания. Быть может, вы такой и есть, и зря наделены дворянским титулом. После вашего пустого хвастовства и до глупости самонадеянных высказываний у меня возник соблазн преподать вам урок хорошего тона. Для вас урок этот может стать очень болезненным и унизительным. Представьте, как вы, после встречи со мной, окажитесь перед Анастасией Тихоновной с разбитым личиком. Однако я, как человек исключительно добрый, даю вам шанс признать свою неправоту и тихо извиниться. В противном случае я найду способ встретиться с вами и преподнести тот самый болезненный урок. Я найду вас, даже если вы будете трусливо избегать встречи со мной или где-то прятаться. Жду извинений до полуночи сегодняшнего дня. Время пошло».

Перелистнув календарь на столе и сверившись с датой, я дописал:

«Ваш господин Рублев Александр Васильевич. 17-го мая 7 234 года».

После чего свернул листок со своим эпистолярным трудом, убрал его в конверт. В среднем ящике стола имелось приспособление для нанесения печатей, но я не стал разбираться, как пользоваться им. Просто заклеил конверт, небрежно написал на нем «Евгению Карпину лично», и сунул его во внутренний карман сюртука.

Поначалу я собирался передать это послание через Анастасию Самгину — поручить Марфе Егоровне или ее дочке, чтобы они доставили конверт моей бывшей невесте, а там уже Настя разберется, как это донести до своего нового воздыхателя. Но, выходя из комнаты, передумал и решил, что полезнее будет отнести письмо самому. Заодно посмотреть, что представляет из себя эта раскрасавица, из-за которой господин Рублев вчера не совсем благополучно удавился. Кстати, горло у меня по-прежнему болело, и только атласный аскот заботливо прикрывал синюшную полоску на моей шее. Я бы очень не хотел, чтобы Настя ее заметила. Все-таки эта скверная метка — есть этакое клеймо дурости от прежнего владельца этого тела, а я-то совсем другой человек.

— Александр Васильевич! Вам понравился завтрак? — услышал я голосок Лизы, когда спустился с лестницы.

— Да, Елизавета Степановна. Завтрак великолепен! Чай ароматный, горячий, пирожки вкусные, как я люблю, — я повернулся к дочери служанки. Эта пышечка, явно заигрывавшая со мной, была очень мила. Меня всегда привлекали дамы стройные, но Лиза при заметной полноте имела свое очарование.

— Между прочим тесто для пирожков и начинку я делала сама, — известила Лиза с хитроватой улыбкой.

— Наверное поэтому пирожки мне понравились особо, — я подмигнул ей и возвращая лицу серьезность, спросил: — Кстати, как бы сделать так, чтобы мне поскорее подали… э — э… конный экипаж или домкан? Собираюсь в «Богатей» и проехаться по иным делам.

— Э — э… барин, — мне показалась, Лиза передразнивает меня, — вам ли не знать, что Сбруев на своей повозке всегда у рынка стоит. Если не отъехал, конечно. А домкан… Разве не знаете, здесь машины из платного извоза редко проезжают.

— У рынка это… — неопределенно помахал рукой в воздухе. Память прежнего Рублева как-то не желала мне помочь.

— Александр Васильевич, это — на Каменистой. Что с вами? — она удивленно посмотрела на меня. — Вы сегодня какой-то не такой.

— Лиз, после вчерашнего я немного путаюсь. Ничего страшного, скоро приду в норму, — я не стал уточнять, где эта Старосельская и где там рынок вместе с повозкой Сбруева. А Сбруев, насколько мне помнилось, тот самый извозчик Тимоха. Вернее Тимофей Ильич. — Лиз, не подскажешь, чем лучше замаскировать вот это? — я поспешил перевести разговор на другую тему, и опустил край аскота, показывая след от веревки на шее. Скрывать его перед Лизой не имело смысла — она его видела еще вчера. — Может у тебя есть какой-то тональный крем или чем там пользуются дамы?

— Какой тон… анальный? — госпожа Булгова дважды моргнула зеленовато-карими глазками и приоткрыла рот. — Не знаю такого, господин Рублев. Быстро убрать это могут только маги. Но они очень дорого берут. Или у аптекарей, алхимиков есть всякие мази. Но я с такими вопросами никогда не обращалась.

— Хорошо. Спасибо, Елизавета Степановна. Ты мне очень помогла, — я улыбнулся ей и поспешил к выходу, чувствуя, что выгляжу нелепо из-за своих вопросов.

— Александр Васильевич! — окликнула меня Булгова.

— Да? — я обернулся у самой двери.

— … — она молчала.

— Ну, что, Лиз? Говори, — я нахмурился, и дочь Марфы Егоровны отвела взгляд теплых глаз.

— А возьмите меня служанкой. Хоть за сорок рублей, — попросила она, опустив голову. — Ну, пожалуйста!

— Я вернусь, и мы об этом поговорим. Хорошо, госпожа Булгова? — я шагнул к ней и коснулся пальцем ее подбородка, приподнял его.

— Хорошо. Очень хорошо, господин Рублев, — ответила она, заулыбавшись. Тут же быстро, переходя на шепот добавила. — Не хочу у маменьки деньги просить. Она и не дает. А мне нужно платье, и чулки хочу. А еще маменька сказала, что у вас… — она осеклась. — Ой! Нет, нет! Не смею такое говорить!

— Ну-ка говори! — настоял я полушепотом, слыша, как Марфа Егоровна звенит посудой в столовой. Мне стало любопытно, что там за разговоры у служанки за моей спиной.

Лиза заулыбалась и замотала головой. Я взял ее за руку и отвел в темный угол за лестницей, где начиналась кладовка — так мне подсказывала память Рублева.

— Говори! — потребовал я, не без удовольствия прижимая Лизу к стене.

— Так хотите, да? Прижать меня… Хотите помучить? Ну, барин! — она встала на носочки и поцеловала меня в подбородок, потом дотянулась до губ.

— Я требую ответа! — наполовину шутя произнес я, стиснув ладонями пышные ягодицы Булговой.

— Хорошо, барин! Говорю… Сейчас скажу… Только духом соберусь… — она снова поцеловала меня в губы, тепло и нежно, дразня до каменного отвердения в штанах.

— Ну?..

— Маменька сказала, что у вас в последние дни откуда-то появились большие деньги. Говорит, что вы стали много тратить и… Ну, Александр Васильевич… Я получаюсь предательницей, — простонала Лиза, наваливаясь на меня своей тяжелой грудью.

— Предавать мне можно и нужно, — попытался я развеять ее сомнения. — Что еще такое сказала Марфа Егоровна?

— Сказала, что хочет попросить вас поднять ей жалование на 10 рублей. Если вы много тратите, то не грех и попросить. Когда у вас денег не было, она согласна была на 80, а теперь хочет еще хотя бы десять сверху. Ведь у Бурцевых служанка получает аж сто. И еще маменька сильно удивлялась, мол, откуда у вас взялись деньги. Ведь сами говорили, что дела совсем плохо и в «Богатее» торговли совсем нет. Вторая продавщица уволилась, и за аренду склада не можете рассчитаться. А теперь у вас почему-то завелись деньги, тратите слишком много. Все, больше ничего она не говорила, — честно глядя мне в глаза сказала дочь служанки.

— Очень хорошо, — чуть отрешенно сказал я, задаваясь тем же вопросом: откуда у Рублева взялась большие деньги? Ведь если в этом мире жалование служанки около восьмидесяти или ста рублей, а в моем сейфе лежит более 5 тысяч, то господин Рублев перед повешеньем точно не нищенствовал. Если верить наблюдениям служанки, то деньги у него появились именно в последние дни, и здесь напрашивались кое-какие выводы, с которыми я пока не спешил. Но уже сейчас для меня кое-что прояснялось. Оказывается, тискать Елизавету Степановну не только приятно, но еще и полезно.

— Ну так, может возьмете меня? — снова попросилась Лиза. — Хотя бы уборщицей или продавщицей в «Богатей», только я считать хорошо не умею.

— Лиз, давай вечером об этом. Сейчас спешу по делам. Как вернусь, мы что-нибудь вместе придумаем. Кстати, ты уверена, что твоей маме понравится, если я найму тебя? — я не был уверен, что Марфа обрадуется, если ее дочь будет проводить еще больше времени в моем доме.

— Да она сама говорит, мол, Лизка, бездельница, ищи работу! — отозвалась Лиза.

Выйдя на улицу, я отошел от своего дома на несколько десятков шагов, и уже там позволил себе оглядеться. Ну, здравствуй, чужой и дивный мир! В общем-то, мне здесь вполне нравилось. Район, где я проживал, точно нельзя причислить к трущобам: ухоженные полутора-двухэтажные домики с клумбами перед окнами. Ниже по нашей улице постукивал колесами по мощенке конный экипаж. Между березой и углом особняка с желтым фасадом о чем-то громко переговаривались три женщины, немолодой мужчина в черном фраке шел в их сторону, неся саквояж.

Теперь вскочил вопрос: а в какую сторону мне идти? Где здесь эта Старосельская, где рынок и повозка Тимофея Сбруева? Наставляя меня, Весериус был прав: нужно настойчивее ковыряться в собственной памяти. Да, это сложнее, требует усилий, как и любая тренировка, любое развитие, взамен исключает неловкие ситуации. И я, щурясь от теплого майского солнца, попытался вспомнить, хотя бы примерное расположение значимых для меня мест в пока еще неведомой Москве. Кое-что вспомнилось, смутно даже представил дом Анастасии Самгиной. Будто насмешка, перед мысленным взором появилась и исчезла нагловатая физиономия барона Карпина с лихо закрученными вверх усиками…

— Ну, козел!.. — проворчал я и зашагал в сторону перекрестка, где только что мелькнула быстрая двуколка. Оттуда же доносилось удалявшееся рычание, похожее на звуки работы какого-то механизма.

Сомнений у меня не оставалось: Старосельская находилась там. Там же располагался небольшой районный рынок и стоянка извоза. Я направился туда, поглядывая по сторонам: на соседние дома, палисадники перед ними, расцветавшую кое-где сирень. Иногда на прохожих, казавшихся мне забавными одеждой и внешностью. Я не знаток эпох, но подумал бы что очутился в начале 20 века или немногим ранее. А в небе, синем, едва подернутом рябью облаков мой взгляд обнаружил серебристое пятнышко штуки очень похожей на дирижабль.

Меньше чем за пять минут я добрался до пересечения со Старосельской и увидел слева рынок: десятка два лотков, несколько лавок теснились под высокими елями. К ним примыкала мощеная площадь с ветхим фонтаном, круглой тумбой и конными повозками.

Помимо пяти сотен рублей, которые я прихватил из сейфа, карман сюртука тяготила кое-какая мелочь. Остановившись, я выудил ее и пересчитал, разложив на ладони. Вышло почти два рубля кругляшами по 3, 5, 10, 20 и 50 копеек. Была даже монетка в полкопейки. Крошечная, как и другие, с ребристым гуртом, но не двуглавым орлом, а медведем в рельефном ободке на аверсе.

Тимофея Сбруева я приметил еще издали, огибая овощную лавку. Возле нее я остановился, прицениваясь, чтобы вернее понимать, какие цены сложились в этом мире.

— Яблочки почем? — поинтересовался я у продавщицы в синем переднике. — Вот эти, что красные! — я указал на дальний ящик.

— Эти привозные, господин, — тут же оживилась продавщица. — За три с полтиной отдам!

— Килограмм что ли? — уточнил я.

— Отчего же? — она вытаращила глаза. — Ящик!

— Какая прелесть! А апельсины почем? — я перевел взгляд ближе к штуковине похожей на весы. Возле нее в лотке лежал с десяток ярко-оранжевых плодов, большая часть которых была бережно обернута бумагой.

— Рубь с полтиной, — продавщица оскалилась.

— Ящик? — осведомился я.

— Молодой человек! Килограмм-м! — последний слог изо рта продавщицы перешел в короткое мычание. — Они с Кипра!

— Эт хорошо! — улыбнулся я, и направился дальше, прикидывая: в ящике яблок было не менее 10 килограммов. Значит, кило привозных яблок стоит примерно 30 копеек. Апельсины дороговаты по местным меркам и, возможно, здесь считаются какой-никакой экзотикой. Возможно, информация для меня не особо полезная, но с ней у меня складывалось понимание, что здесь почем. Понимание важное, ведь мне все-таки предстоит здесь поднимать торговый дом. И этом непростом деле опираться мне придется лишь на смекалку и собственное разумение.

— Господин Ребров, подвезти что ли? — Сбруев заметил меня, когда я приблизился к его повозке.

— А как иначе, Тимофей Ильич! — отозвался я, в этот раз не принижая его до «Тимохи».

— Ох, Тимофей Ильич! Наверное, вам что-то очень надо! — он обнажил желтоватые зубы. — Далеко ехать?

— Далеко, далеко, Тимофей. Хочу нанять тебя, чтоб ты меня повозил сегодня по всяким делам. Думаю, этак часа на два-три займу. Сколько за такую услугу возьмешь? — я чуть поморщился от запаха лошадиных испражнений — тощая лошаденка, что была запряжена соседнюю повозку навалила кучку дерьма.

— Прям за деньги вас возить? — Сбруев хитровато прищурился, и борода его стала торчком.

— Я что, похож на нищего прощелыгу? Говори сколько! — отозвался я, поставив ногу на подножку его экипажа с бронзовой табличкой «Царский извоз».

— Если часа три хлопотной езды, то пять рублей возьму! По-свойски, Александр Васильевич! Знаете же, для вас никогда не жадничаю, — он надвинул на лоб фуражку.

— Знаю, и благодарен тебе. Будет тебе пять рублей и рубль сверху, — пообещал я, забравшись в повозку. Красно-кожаное сидение приятно скрипнуло под моим задом. — Для начала давай к Самгиной. Надо ей кое-что передать.

Сбруев тронул лошадей и разразился хохотом.

— Ты чего ржешь⁈ — я ткнул его в спину.

— Дык ровно вчера, барин, вы говаривали, что больше никакой Анастасии Тихоновны! Или то было вчера! — он продолжал смеяться.

— Послушай, Тимоха! — резко оборвал я его, ткнув в спину сильнее. — Если я это вчера говаривал, то так оно и будет. Она мне больше не пара. Еду к ней, чтобы передать письмо барону Карпину. Ты же, наверное, в курсе, что он теперь за ней увивается. Так вот, этот мудак оскорбил меня в утреннем послании. Я нацарапал ему, пообещал разбить морду. Полагаю, удобнее передать мой ответ через Самгину. А ты подумал, что я ей в ноженьки еду падать?

Пожалуй, не стоило мне оправдываться перед извозчиком, но, с другой стороны, не хотелось и перед ним выглядеть малодушным хлюпиком, который сегодня говорит одно, а уже завтра другое. Все это слагаемые репутации. Я своей репутацией дорожил в прошлой жизни, не собираюсь менять эти устои в жизни новой.

— Прям так, самому барону письмо и в морду? — после затянувшейся паузы переспросил Сбруев, легонько погоняя лошадей.

— Прямо так, — ответил я, слыша быстро нагонявшее нас ворчание.

— Ох, барин, какой-то вы очень не такой. Чего с вами? — извозчик обернулся.

— Нормально все со мной, Тимофей Ильич. И если угодно, то да — я стал другим человеком. Нет прежнего Саши Рублева. К добру это или к худу, всем скоро станет ясно, — схватившись за поручень, я привстал, выглянул их повозки, чтобы разглядеть нагонявшее нас чудовище.

Наверное, это и был домкан, о которых говорил Весериус. Эта штука вполне походила на причудливый автомобиль с высоким салоном, богато украшенный вензелями, в то же время многое было в ней от роскошной кареты. Какая сила ее несла вперед, мне было непонятно, но от рычания и грохота даже зазвенело в ушах.

— Это машина случаем не барона Карпина? — спросил я, когда домкан пронесся мимо нас и ловко вильнул между повозок впереди.

— Что вы, Александр Васильевич! Эта машинка старая, у барона посолидней будет. У него на резиновом ходу. Надувном! — извозчик вскинул правую руку, тыча пальцем вверх и многозначительно помахал им. — Знаете, какая это прелесть? По любым колдобинам можно ехать, и задница не заболит. Так говорят умные люди, которые на этой штуке ездили.

От его слов мне стало почему-то смешно. Знал бы Тимофей Ильич вместе с бароном Карпиным, какая прелесть осталась в моем гараже в далеком городе Пермь! Нет, я не хочу сказать, что мой Nissan Murano III верх совершенства, но у него дела с «резиновым ходом» наверняка намного лучше, чем у гремящей колымаги барона Карпина.

Тем временем, повозка Сбруева свернула еще раз за угол и остановилась у двухэтажного домика возле молодых берез.

— Жду вас здесь, барин. Так же? — уточнил Тимофей Ильич.

— Так же, — подтвердил я, спрыгивая на брусчатку. — Потом поедем к моей распрекрасной конторке «Богатей». Если надо, можешь пока развернуться.

— К складам или к дому? — Сбруев приподнял козырек фуражки.

— К торговому дому. Собираюсь всерьез им заняться, — сказал я и направился к дому с высокой синей дверью.

Уже когда нога моя стала на первую ступеньку, что-то такое шевельнулось во мне неясное, но подсказывающее, будто я делаю совсем не то.

— Александр Васильевич, так вам же к Настене! — окликнул меня Сбруев.

— Бл*ть! — выругался я и с полной ясностью осознал, что дом ее напротив. Дверь там дубовая, рыжая и перед домом вовсе не березы, а одинокая рябинка.

— Ох, барин! — расхохотался Сбруев. — Это от волнения что ли? Ну вы даете! Не перестаете меня сильно дивить!

— Помолчи, Тимоха! — ухмыльнулся я. — Просто задумался я совсем о другом.

У двери я сразу приметил цепочку, уходившую в отверстие, и догадался, что эта штука нечто вроде местного звонка. Дернул за нее. Тут же раздался серебристый звон.

Дверь мне открыли через пару минут. На пороге стояла какая-то пожилая женщина. И… Настя. Уж ее я узнал сразу. Даже сердце сжалось до туповатой боли.

А за госпожой Самгиной замаячил еще кто-то. Конечно, им был холеный мерзавец — барон Карпин.