Большой игрок 1

Глава 22 Божественные снадобья Кози

Ну, Ильич! Язык — помело! Нет, мне в общем-то похрену разговоры про бывшую невесту какого-то бывшего Рублева! Но что за манера у Сбруева освещать темы касаемые только меня да без моего на то согласия⁈ Я же его супруге ни гу-гу про его шалости с Марфой Егоровной!

— Нам в Обнинский, — бросил я извозчику.

От Анны я знал, что некого Казимира Малевича придется искать в этом районе где-то на юго-востоке столицы. И знал бы я, что придется так долго ехать, снова ныряя в тоннель, то предпочел бы завернуть по пути в какой-нибудь банк, хотя бы узнать условия займа. В памяти прежнего хозяина тела начала проявляться некоторая отзывчивость. Она подсказывала, что вряд ли какая-либо финансовое учреждение выдаст деньги сразу, в день обращения. Все бы так, но можно было хотя бы попытаться. Но нет, следуя неясной мне идее Ольховской мы устремились на другой конец Москвы.

Как бы то ни было, до Обнинского мы добрались. Обнинский оказался районом неприятным, большей частью промышленным: фабрики, дымящие трубы заводов. Частый грохот грузовых домканов, ржавые арки мостов над дорогой, запах дыма и какой-то еще дряни. Справа виднелись башни высотой этажей в десять-пятнадцать, соединенные трубами и металлическими решетками.

— Гавриловские цеха, — с важностью сообщил Сбруев.

Ильича иногда пробивало на болтовню, и от него можно было услышать не только личные истории, но и полезные суждения о той части Москвы, которую мы проезжали.

— «Жуки» они делают — большие грузовые домканы, — продолжил он. — Как-то возил я сюда важного магического инженера. Из тех, что в самом департаменте частных производств. Тут все по серьезному. Цеха и склады тянутся туда на версту. Это же сила! Работников как в муравейнике. Знаете, что ранполи для тоннелей здесь делали? Это же вам не детские игрушки — большие штуки, величиной почти с ваш, барин, дом!

— Да видел я. Правда, очень здоровые, — отозвался я, вглядываясь в сторону гавриловского завода.

Вот какого хрена я сейчас соврал, будто что-то там видел⁈ В прежней жизни за мной не водилось страсти ко вранью. Тем более вранью без острой на то причины! Никак это отголоски разнесчастной души прежнего Сашеньки Рублева.

— Здесь на Муромскую давайте! — распорядилась баронесса, явно не интересуясь ни заводскими цехами, ни ранполями. — И туда, где Старая Алхимическая. Знаете?

— Найдем, ваша милость, — заверил Тимофей Ильич, поторапливая лошадей.

Минут через десять повозка Сбруева остановилась на узкой площадке под серым трехэтажным зданием. Его нижний ярус занимал овощной магазинчик, цирюльня «Как в лучших домах» и алхимическая лавка под вывеской «Божественные снадобья КМ».

— Он здесь, — Анна легко толкнула меня локтем и указала на домкан-кабриолет, сиявший начищенной бронзой и сталью. — «Калифф Калс» — его новая «лошадка». Сидения из крокодиловой кожи — с жиру бесится Ко́зя.

Я спрыгнул на брусчатку и протянул баронессе руку.

— Я сама, Рублев! Пора бы привыкнуть: я умею все делать сама! — Ольховская спустилась, держась за поручень, и сказала Сбруеву. — Ильич, приглядите за моей сумкой. Имейте в виду, в ней очень ценные полотна, а район здесь недобрый. Могут и за бутылку пива убить.

— Та не, знаю я Обнинку, — отмахнулся извозчик.

— Я про это самое место: к Ко́зе часто захаживает всякое быдло, — пояснила баронесса, имея в виду алхимическую лавку своего приятеля.

Мы подошли к дверям алхимического заведения. Из открытого окна тянуло тяжким букетом неведомых запахов: тут тебе и травы, и как бы бензином, и чем-то горелым. А когда я открыл дверь, пропуская баронессу, то ароматы стали такими тугими, что я посочувствовал длинноволосому старичку, стоявшему за прилавком. В полумраке, янтарном из-за золотистых штор, множество склянок на полках казались явлением этаким волшебным. Жидкость в некоторых пузырьках светилась, или мне так померещилось. Фэнтези, бля! Не хватало только остроухого эльфа для полноты натюрморта.

— Дзень добры, Вальшевич, — приветствовала Анна человека за прилавком. — Казимир там? — она указала ноготком на дверь справа.

— Ох, пани баронесса, ваша милость! Давно вы нас не радовали! С вами сразу так светло! — залепетал старичок.

— Малевич там? — повторила вопрос Анна.

— Во дворе или в лаборатории, ваша прелестная милость, — отозвался старик и перевел недовольный взгляд на меня.

— Мы так пройдем, — Ольховская махнула рукой и направилась к средней двери.

Мы прошли коридором, длинным, захламленным, так что пришлось протискиваться между ящиков и картонных коробок.

Наконец выбрались из полумрака на дневной свет. Открылся небольшой замусоренный двор примерно метров 15–20 в длину, с трех сторон ограниченный каменными стенами соседних домов, а с четвертой постройкой вроде добротного деревянного сарая с приоткрытыми воротами. Возле них живо болтали о чем-то двое парней, искрясь от эмоций и густо сыпля матом. Тот, что повыше, в удлиненной кожаной безрукавке, мне показался пьяным или торченым. Увидев нас, он примолк, вдруг сделал шаг вперед и произнес:

— Кошка! Явилась, ее величество, бля! Уж никак у тебя совесть проснулась? Или дошло, что без меня здесь никак⁈

— Успокойся, Казимир! Я ненадолго. Мне нужна только маленькая помощь. Даже не мне, а моему другу ирландцу. И я не останусь в долгу, — Ольховская щелкнула замком маленькой сумочки, где хранила сигареты. — Представь себе, я отдам свой рецепт апориса! Тот самый, что ты выпрашивал!

— Как интересно! И что желает беглая баронесса? — на его лицо, неприятное, серое, наползла такая же неприятная улыбка.

Я хотел сказать Анне: «Идем отсюда! У этих людей не надо ничего просить!». Однако Ольховская все-же попросила:

— Займи три тысячи рублей. Просто три тысячи. Отдам через пару недель. Рецепт моего аполиса я тебе подарю. Отдам прямо сейчас.

Малевич переглянулся с приятелем и сказал тому негромко, но я расслышал:

— Как тебе такое, Рэст? Эта шлюха совсем еб*улась!

— Она, наверное, краску жрет и кисточками загрызает! — вскинув голову, Рэст задрожал от хохота.

— Эй, ты что сейчас сказал!.. — начал было я, выступая вперед и чувствуя, как от их слов в моих венах резкими толчками просыпается адреналин.

— Ты, курва, и без того деньги мне должна! — бросил он Ольховской. — Знаешь, что такое упущенная выгода? Так вот я очень пострадал, из-за тебя! Ты нас кинула, не доделав обещанное!

Тут же он зло зыркнул на меня, и рука его потянулась к ремню, прикрытому слева жилетом.

— Ублюдок, извинись перед дамой! Иначе сейчас зубами плеваться будешь, — я сделал еще несколько шагов, чтобы, прикрывая баронессу, одновременно стать между ее знакомыми.

Очень похоже, ситуация поворачивалась вовсе не так, как на то рассчитывала Ольховская. Не знаю, каковы эти плохиши в драке, но я был уверен, что они оба сейчас очень пожалеют о сказанном в адрес моей подруги. Вот только их двое или там, за приоткрытой створкой в сарай есть кто-то еще?

— Ты не понял кто перед тобой⁈ — физиономия Казимира заострилась, в руке сверкнуло лезвие карда или клинка очень похожего на персидский кинжал.

— Понял! Конченый ублюдок, который сейчас отгребет, — я сделал еще шаг, от меня не ускользнуло, что правая рука Рэста что-то извлекает из-под полы сюртука.

— Назад, Саша! — крикнула Ольховская. — Замнем! Уходим!

Я понимал, эти ребятки нас просто так не отпустят. «Замнем, уходим» — в таких случаях не работает. Уж сколько раз я бывал в похожих передрягах. Заминать надо было раньше, до того как слова не стали слишком острыми. Ведь оскорбления — тоже оружие. Еще какое! И если их кто-то пустил в ход, то шансы разойтись миром есть только через унижение или уничтожение. По крайней мере уничтожение условное.

Что Рэст тихонько достает пистолет, я догадался по характерному хвату его пальцев. Понял это на пару секунд раньше, чем оружие вынырнуло из-под его одежды.

Я не расслышал, что там буркнул Малевич, сделал резкий шаг вправо, одновременно проводя кросс левой. Да, она у меня слабее, но сейчас так было выгоднее, потому как персидский тесак поляка для меня куда менее опасен, чем пистолет. Пистолет, кстати, оказался револьвером с толстенным барабаном.

Ко́зя такой прыти от меня не ожидал. Крепко получив в ключицу, он отскочил метра на полтора, вспарывая воздух клинком. Не сомневаюсь, он бы не остановился, если бы потребовалось вспороть не воздух, а мой живот. В нашей неожиданной стычке все выходило по-серьезному.

На несколько мгновений поляка в расчет можно было не брать. Теперь все мое внимание перелетело к Рэсту. Он уже вскинул пушку, лязгнул курком и даже успел нажать на спуск. Басовито грянул выстрел, вскрикнула Ольховская. Я знал, что он в нее не попал, потому как пальнул от неожиданности в сторону ящиков. Пуля выбила фонтанчик штукатурки из стены.

Еще шаг вправо, моя опорная нога как-то невовремя поймала обломок кирпича. Я на миг потерял равновесие, быстро восстановил его. И еще стремительный шаг вперед. Не выпуская из вида Малевича, провел резкий мидл-кик. В корпус Рэста я не целил — лишь спешил его обезоружить.

Моя левая стопа хлестко встретилась с запястьем его правой руки. Удар вышел смачный — револьвер подбросило верх, он полетел куда-тол вправо стукнул о кирпичи. Почти тут же, я почувствовал движение сзади. Резко повернулся и чуть не снес Ольховскую. На миг наши глаза встретились: мои, темные, удивленные, и ее, светлые, полные электрической решимости.

От художницы я перевел взгляд на наших недругов.

— Ну, что замнем? Или зубы вам проредить? — спросил я, меняя стойку, готовый при любом резком движении снести Рэста — хоть он и отступил, я бы дотянулся.

Малевич стоял шагах в семи — как бы в недосягаемости. Как я почувствовал, и он, и его приятель несколько охренели от моей резкости. Мне не стоило останавливаться, балуя их примирительными вопросами. Сейчас самым грамотным с моей стороны было бы вырубать их, хватать Анну за руку и бежать к нашей повозке. Однако, все повернулось не так, как хотелось.

Ворота сарая дернулись от чьего-то удара. Перепрыгивая две ступеньки, наземь слетел длинноволосый франт в бордовом камзоле и высоких сапогах. За ним здоровяк, одетый попроще, коротко стриженный, с суровой, почти волчьей мордой. Франт выхватил из ножен палаш, и это могло бы стать большой проблемой. Я не настолько верткий, чтобы уклоняться от умелых и быстрых ударов холодняка. Тем более такого, мне мало знакомого. Штакетинами мы в нашем Кировском дрались, и даже арматуринами. И клюшками, когда я играл за «Мотор». Но палаш — это, извините, чуть другое. А за спиной у меня была баронесса.

Вот она и решила неожиданно ситуацию в нашу пользу. Пока в нашу!

Грянули выстрелы. Два. Франт в длинных сапогах надломился и начал оседать, зачем-то пытаясь поднять клинок повыше. Я отскочил на несколько шагов назад и вбок. Малевич, наверное, не совсем поняв произошедшего и поймав какое-то умственное завихрение бросился ко мне, но тут же грянул еще выстрел.

— Охш, пшепрашам! Извини! — услышал я голос Ольховской, прозвучавший с явной насмешкой.

Казимир, схватившись за голову, замер. Кажется, пуля порвала ему ухо — за всклокоченными волосами было не разобрать.

— Пристрелю кто сделает еще шаг! — прикрикнула баронесса. — Отходите к лаборатории! Медленно к лаборатории! Без резких движений! Идиоты! Подонки! Быдло!

Рэст, наверное, оказался самым трусливым и тут же начал пятиться к воротам сарая. Медленно подняв руки, его примеру последовал здоровяк с суровой мордой. Франт так и остался на четвереньках, выронив палаш и тяжко постанывая. Казимир скулил и матерился, кровь обильно текла по его щеке.

— Как я понимаю, денег нам сегодня не дадут. Так же, господа? — вопрос Ольховской, конечно, звучал как издевка. Малевич ответил на него лишь рычанием.

— Жаль! Я так надеялась! Всего каких-то три тысячи! Ирландец, идем отсюда! От этих жадных скотов! — рука художницы дернула меня за рукав.

— Ань… — я хотел забрать у нее револьвер и позволить художнице уйти первой.

Разумнее было бы, если б она поспешила к повозке и известила о случившемся Ильича. Иногда все решают секунды — важно уехать отсюда побыстрее. Черт знает, сколько здесь еще людей у Малевича, и чем они вооружены.

Однако Ольховская меня толкнула к двери:

— Скорее, Рублев! Уходим как пришли! — она резко качнула стволом в сторону в сторону Малевича.

— Курва! Тварь! Ты понимаешь, что с тобой теперь будет! — прорычал он, сделав было шаг в нашу сторону.

— Вот как⁈ Снова оскорбления! — художница нажала на спуск, пуля с визгом раскрошила кирпич, у ног поляка. — Дуэль! Как дама имею право на выбор оружия — шпаги! Мой секундант — господин Аппельсин! Назначь своего!

— Пошла на х*й, шлюха! До дуэли не доживешь! — он хотел сказать что-то еще, но звук выстрела оборвал его рычание.

Нет, пуля не попала в разгневанного поляка. Но просвистела рядом и в этот раз унесла всю его прежнюю словоохотливость.

Через захламленный коридор и лавку мы выбежали на улицу. Сбруева в повозке не оказалось, и это заставило меня порядком понервничать. Ведь ясно, Ко́зя и его приятели с таким итогом беседы не смирятся. Не думаю, что огнестрельное оружие имелось только у одного из них.

— Глянь Ильича в овощном! — бросил я баронессе, сам поспешил к цирюльне.

И угадал. Сбруев оказался там. С царственным видом восседал в кресле, в то время как паренек лет 18 ровнял ему бороду. Я подбежал, сорвал с его груди полотенце и потребовал:

— Быстро! Уезжаем!

— Что такое, барин? Уж не по вам ли там стрельба? — Тимофей вскочил, отталкивая руку цирюльника — тот очень опасно держал бритву.

— Мы не закончили! — заверещал парнишка. — Ваша борода! Всего половина! Куда с таким видом!

— Потом, борода! Потом, нах*й! — пояснил я. — Давай скорей! Машку с Тарасом в галоп!

— А деньги! — хваткий цирюльник вцепился Сбруеву в рукав.

Я бросил на стол какую-то мелочь и побежал к повозке. Слава Перуну и всем местным богам, Ольховскую не пришлось искать — она стояла возле повозки, держа наготове револьвер и поглядывая на дверь алхимической лавки. Что меня потрясло, так это вид Анны Якубовны: ее личико выглядело отчего-то довольным, словно не она всадила как минимум две пули в своих знакомых. Голубые глаза сияли так, будто бы она была не против это повторить.

— Что так долго, ирландец? Я уж подумала, что ты решил там между делом побриться. Кстати, мне нравится легкая щетина. Мужчина не должен быть гладким, — она свободной рукой она схватилась за поручень. Ее изящная туфелька взлетела на подножку.

— Дай-ка, — я выхватил револьвер из ее руки. Оружие для меня было очень необычным: два восьмигранных ствола, причем разного калибра; барабан этак патронов на 15–20, и два спусковых крючка.

— Ждите! Я мигом! — бросил я Сбруеву и побежал к домкану, стоявшему по другую сторону от «Божественных снадобий КМ».

На бегу взвел курок и дожал спуск, целя в колеса. Стрелял трижды. И я точно попал! Видел, как пуля разорвала резину! Однако, шины не сдулись — они оказались цельнорезиновыми. Жаль!

Недолго думая, я пальнул в лобовое стекло кабриолета. Оно осыпалось мелкими кусочками стекла осталась лишь стальная рамка с бронзовыми клепками. Я сделал это вовсе не из подлости или вандальных побуждений, но рассудив, что без лобового стекла приятелям баронессы будет намного сложнее преследовать нас. Все-таки на высокой скорости да без очков можно в глаза поймать столько пыли и соринок, что они нескоро откроются. Возможно, стоило пустить пару пуль в капот или в переднюю решетку — авось повредил бы экипажу Малевича что-нибудь, и Ко́зя со своей бандой не смог увязаться за нами.

— Трусливый подонок! Жалкое быдло! — выдохнула Ольховская, когда я подбежал к повозке. — Ты слышал⁈ Нет, ты слышал⁈ Он не приял мой вызов! Я требую дуэль, а он не ответил мне! Боится, негодяй! Знает, что фехтовать меня учил Анджей! Скот из варшавских свинарников! Я бы его проткнула с первого флеша!

— Какой Анджей? — я запрыгнул в повозку. — Ильич, гони! Давай поскорее!

— Брат мой! Его звали Львом, в Варшаве все боялись! Кстати, мне понравилось, как вышло сегодня! Последний раз я попадала в такую историю тоже с Анджеем. Мы стреляли, Андж даже гранату бросил. А потом убегали! О, Сехмет, как мы убегали! Как же было весело! Прятались под Клойским мостом в Висле! Мокрые, грязные! — она расхохоталась. Потом вдруг обняла меня и поцеловала в щеку: — Спасибо, пан Аппельсин! Ты был великолепен! Бардзо Пиенкне! Почти как мой Анджей! Знаю, ты задира, но такого не ожидала. Так ловко выбить у Рэста револьвер! Да, кстати, верни мне его! Он мой трофей — я же первая его схватила!

— Там кто-то выбежал! — сообщил извозчик, когда повозка повернулась, уходя в соседний проулок. — Если они за нами поедут на домкане, то тут никак не уйдешь. Машка прыткая и Тарас хорош, но против коней железных мы никак.

— Нормально все, Ильич. Отобьемся, — попытался я его успокоить, хотя у самого покоя не было. Встряли мы в дерьмо на ровном месте. — Наверное, полицию вызовут? — я покосился на полячку.

— Конечно, нет, — она поправила волосы — ветер развевал их от быстрой езды. Громко стучали копыта, повозку трясло и водило из стороны в сторону.

— В полицию Малевич ни за что не обратится. Это против его правил еще с Варшавы. Там он был не в ладах с законом и бежал сюда. И здесь у него не все хорошо. Они же в лаборатории, делают аполис! И продают его здесь же. Ты знаешь, это запрещено без лицензии и без надзора департамента!

— Ну не совсем знаю. Напомни, что такое аполис? Я… — повозку сильно тряхнуло, одной рукой я схватился за поручень, второй приобнял баронессу.

— Ирландец! — прошипела она, так что ее голос едва слышался за жалобным скрипом рессор и сидения. — Не ищи повод меня полапать! — может быть невзначай, стволы револьвера качнулись в мою сторону.

— Ты прелесть, Ань, — я улыбнулся. Ну почему она меня так дразнила! — Так что там за страшное снадобье этот аполис? Я в алхимии несилен.

— Это дрянь, которая делает человека до идиотизма смелым и, как ему кажется, сильным. Дай мне сумку, — она указала на ту, в которой лежали ее картины. — Уберу «Макса», чтоб тебя не пристрелить. А еще, — продолжила баронесса, передернув защелку на пистолете. — Еще от аполиса в человеке посыпаются опасные желания, те, которые здесь, — Ольховская показала пальчиком мне между ног. — Мужчинам очень хочется женщин, женщинам мужчин или тоже женщин, и в постели можно кувыркаться часами.

— Ты пробовала аполис? — я привстал, чтобы высунуться из повозки, проверить нет ли за нами хвоста.

— Конечно пробовала. Небольшими порциями много раз. Но в научных целях, ирландец! — с важностью заметила она. — Я же еще в университете улучшила его состав, добавив вытяжку из печени голубя и листохвост с трехступенчатым перегоном. Вообще, я против этой гадости, но было любопытство. Хотелось сделать лучше, чем получалось у других, — пояснила Ольховская.

— И после него ты часами кувыркалась в постели? — вдали виднелся какой-то домкан, но вряд ли он походил на «Калифф Калс» Малевича.

Я почувствовал, как баронесса вцепилась в край моего камзола и тянет вниз. Когда плюхнулся на место, Ольховская потребовала:

— Ну-ка посмотри мне в глаза!

Я посмотрел. Красивые у нее глаза. Голубые, иногда электрические.

— Подлец… — тихо и сердито произнесла художница.

— Ну, да… есть немного, — согласился я.

— Помни о Сехмет! Она откусит тебе член! — пригрозила Анна. — И голову, чтобы в ней не было таких мыслей!

— Барин! Дык, они, тут! Вон их домкан справа! — неожиданно сообщил Сбруев.