Большой плохой город

Глава VI

«Печенюшка» никогда не стремился к большому кушу. Он считал, что это занятие для дилетантов. Конечно, все занимались бизнесом ради денег, но любители также занимались им ради гламура и острых ощущений, ради чёртовой славы.

Дилетанты мнили себя кинозвёздами. Пройти мимо охраны в роскошной высотке с видом на парк, вскрыть замок на двери, взломать сейф за рамкой картины Рембрандта (Рембрандт Харменс ван Рейн, голландский живописец, рисовальщик и гравёр в технике офорта —примечание переводчика) на стене и уйти с состоянием. Спасибо, спасибо, это большая честь. Я также хочу поблагодарить мою маму, моего тренера по драматическому искусству и мою полицейскую собаку. Любители.

Америка была нацией удачливых дилетантов.

«Печенюшка» даже не задумывался о большом куше. Он видел, как дама в соболиной шубе до щиколоток выходит из роскошного дома, швейцар свистит в такси, держит для неё зонтик, усаживает её в такси, а «Печенюшка» проходит мимо. Конечно, если бы вам удалось забраться в её квартиру, вы нашли бы там ещё пару мехов, кучу бриллиантов, бесценные произведения искусства, да что угодно. И всё это, не забывайте, вам придётся вынести. Даже если вы один раз обошли охрану, входя внутрь, вам всё равно придётся обойти её во второй раз, выходя на улицу. И не просто выйти, а выйти с полным баком краденого, попробуйте объяснить это членам академии, спасибо вам всем, я вас всех очень люблю, это такая большая честь.

В самом начале своей воровской карьеры «Печенюшка» узнал, что даже у бедных людей есть сокровища. Будь то бабушкин медальон, который они хранили в жестянке из-под конфет, или пятьсот баксов, спрятанные в нижней перекладине венецианской шторы, — у всех что-то было. Ну, не у всех. Например, он не заходил в многоквартирные дома в Даймондбэке, где не нашёл бы ничего, кроме тараканов и пустых пузырьков из-под наркотиков.

«Печенюшка» выбрал средний класс. Он считал себя умеренным.

Он знал, что в этой профессии есть люди, которые считают, что если уж рисковать, то по-крупному. Выглядит одинаково, уходишь ли с бабушкиным медальоном или с соболиной шубой богатой дамы. Всё равно это кража со взломом. Ну, есть разные степени взлома, в зависимости от того, входил ли в дом вооружённым — а он никогда не входил вооружённым, это было глупо — или днём, или ночью, или это было жилище, или место бизнеса, было ли место занято в то время или нет. От всех этих факторов зависело, сколько времени можно пробыть в тюрьме, где «Печенюшка» никогда не был и куда никогда не собирался, спасибо большое.

Но дилетанты рассуждали так: если светит пять, десять, двадцать, сколько угодно, в зависимости от конкретных обстоятельств, не дай бог вы убьёте кого-нибудь во время совершения преступления, что усугубит уголовное наказание, и засветит большой срок, детка. Но любительское мышление шло дальше: предположим, светит десять лет тюрьмы, и это не изменится, что бы ни украли, цена входного билета — десять лет тюрьмы, понятно? Если хотел играть, должен был понимать, что если поймают, то грозит десятка.

«Печенюшка» никогда не собирался попадаться.

Во-первых, потому что он не гнался за действительно крупными добычами, это было для любителей. Во-вторых, потому что он был доволен небольшими добычами, не ходил и не ворчал, не жаловался, не говорил барменам, что он мог бы быть претендентом на титул, не беспокоился о том, что уходил домой с тремя-четырьмя тысячами в неделю вместо пятисот тысяч за один заход. «Печенюшка» жил хорошо и, кроме того, наслаждался жизнью. И время от времени он взламывал дом и, о чудо, обнаруживал красную лисью шубу и коробку из-под конфет, полную всевозможных безделушек и бус. Он сбывал шубу за пятьсот, а украшения за тысячу, что давало ему пятнадцать сотен долларов прибыли за взлом окна и двадцать минут, проведённых в квартире.

Бывало, заходишь в квартиру и обнаруживаешь, что это просто дерьмовая дыра, и что тут поделаешь? С первого взгляда можно было сказать, что ничего ценного в такой квартире не найдёшь, но всё равно быстро всё перетряхивал, лишь бы убедиться, и уходил так же быстро, как и входил, — нет смысла засекать время без всякой причины, риск — это для дилетантов. И печенья не оставлял, — спасибо, ничем не порадовали, леди!

Он старался найти ухоженное здание в районе с низким уровнем преступности, не обязательно с шёлковыми занавесками. Обычный район среднего класса, где можно найти здания без швейцаров, некоторые из них — без лифтов, неважно. Искал что-то без охраны. Обходил район три-четыре раза, прочувствовав оной, выискивал ступеньки, ведущие во дворы, заглядывал за здания. Если кто-то задавал вопрос, говорил, что «городской инспектор», проверяющий «постановления», и переходил в другой квартал. Чтобы не рисковать, не проводил много времени во дворах.

Задние дворы были другим миром.

Как будто находишься внутри современной скульптуры — фантастическая вселенная из хлопающих бельевых верёвок, телефонных столбов, пожарных лестниц, испачканного сажей кирпича и голубого неба над головой, все эти безумные углы, дерево, железо и бетон на фоне мягких изгибов сохнущего белья. Другой мир. Музыка, доносящаяся из открытых окон, голоса из телевизора, смешивающиеся с реальными голосами, смыв в туалете, запахи готовящейся пищи, доносящиеся из-за заборов и стен... Это частный мир, скрытый от посторонних глаз. Захватывающий, но не имеющий ничего общего с риском. Волнующе, потому что это был интимный взгляд. Как если бы увидели трусики девушки, когда она скрестила ноги.

Летом избегал любой квартиры, где было открыто окно.

Обычно это означало, что дома кто-то сидит, чтобы глотнуть свежего воздуха. Занятая квартира была единственной вещью на земле, которую не желаешь видеть, если только не любитель пугать больных старушек в постели. Квартиры с кондиционерами были сложны тем, что все окна приходилось держать закрытыми, и нельзя понять, есть там кто-нибудь или нет. Поэтому искал квартиру с закрытыми окнами и пожарным выходом, а потом рисковал. Поднимался наверх, прислушивался, и обычно можно было понять, есть там кто-нибудь или нет. Многие окна были закрыты, но не заперты: люди были беспечны, даже в таком городе, как этот. Если окно было заперто, то открывал оное. Если замок был запрятан, использовал стеклорез, хотя в таких случаях лучше было просто пройти мимо и поискать другое. Стоит уронить кусок стекла, и звук разбивания оного был лучшей в мире сигнализацией от взломщиков. Открыв окно, глубоко вздыхал и входил внутрь.

Квартира, которую он выбрал сегодня, находилась на третьем этаже одного из тех зданий из белого кирпича, которые были в моде несколько десятилетий назад.

Когда они покрылись грязью и копотью города, они уже не выглядели так привлекательно, а домовладельцы обнаружили, что их уборка обходится в целое состояние, и просто оставили их в чернеть. В некоторых из этих зданий всё ещё были швейцары, но только не в том, которое он выбрал. Это здание находилось между двумя домами из красного кирпича. Он предпочитал здания с доступом к строениям по обе стороны, а не угловые. Когда здания примыкали друг к другу, в случае чего можно было выбраться на крышу.

Сегодня днём во дворе было необычайно тихо.

Сначала он подумал, что что-то не так, настолько всё было неподвижно. Как в лесу при приближении хищника. Он стоял в туннеле, ведущем от ступенек в сам двор, мусорные баки, уже поставленные на ночь в три тридцать пополудни, выстроились вдоль стен туннеля, вверху тускло поблёскивал мусор, всё было так неподвижно. Он ждал.

Если на заднем дворе появлялся управляющий или кто-то ещё, он делал всё, как полагается городскому инспектору, и исчезал. Обычно он входил в здание, подобное этому, через пожарную лестницу, а затем спускался на лифте, если таковой имелся.

В противном случае он спускался по лестнице и выходил через вестибюль. Он никогда не входил в дом ни с чем, кроме небольшого чемоданчика с инструментами и коробкой шоколадного печенья, которое он испёк утром. Сейчас он держал этот чемодан в правой руке.

Он продолжал ждать.

Здесь, в туннеле, было очень жарко. Он перебрался в самый конец туннеля, откуда открывался лучший вид на двор, где белые простыни безвольно свисали над головой в полуденный бриз.

Где-то работало радио. Ему нравилась эта близость.

Что ж, подумал он, давай-ка смело идти, и вышел на яркий солнечный свет. Во дворе было пусто. Радио играло какую-то оперу, он не знал, какую именно. Он быстрым шагом направился к пожарной лестнице, которую обнаружил во время последней разведки, подскочил к висячей лестнице, спустил её и почти тем же движением начал подниматься.

Окна на первом и втором этажах были закрыты. Он быстро прошёл мимо них и поднялся на третий этаж. Тенор тянулся к высокой ноте. Она повисла в летнем воздухе, лёгкая и чистая, а затем упала с замирающим изяществом.

Он присел у окна, внимательно прислушиваясь.

В квартире было тихо.

Он осторожно попробовал открыть окно. Как опытный ремесленник, он знал, что лучше не форсировать события. Он всегда пробовал осторожно, проверяя, откроется ли оно от прикосновения. Иногда ему везло. Окно открывалось под его руками, но незапертое окно не означало, что квартира пуста. Он ждал, прислушиваясь. Он где-то читал, что профессиональные грабители всегда проникают в квартиру через дверь. Снимали сигнализацию, взламывали замок, входили именно так. Взломщики, которые лезут в окна, должны были быть наркоманами, типа «разбей и выбирай». Он не был наркоманом, но он точно был вором. Более того, он был профессиональным взломщиком, влезающим в окно прямо в эту самую минуту... «Телепортируй меня, Скотти» (неточная фраза из сериала «Звёздный путь», которую часто приписывают капитану Кирку, просящего своего инженера Монтгомери «Скотти» Скотта телепортировать его с планеты на звездолёт, популярна в США для обозначения желания мгновенного перемещения или побега — примечание переводчика), — подумал он, шагнул через проем и мягко приземлился на пол.

Он находился в столовой.

В квартире было тускло, не горел свет, сквозь окна, выходящие на восток, не пробивался солнечный свет в это время суток. Неподвижно, как в могиле. Как и следовало ожидать в три тридцать часов дня, жильцы ушли на работу или за покупками, квартира предоставлена сама себе. Он продолжал слушать. Каждую минуту, проведённую внутри, он прислушивался. Никогда не знаешь, когда кто-то может неожиданно вернуться домой. Он услышал, как лифт поднимается по шахте. Слышал, как звонит телефон в одной из квартир на этаже. Услышал приглушённый голос автоответчика.

Снова прислушался. Наконец он достал из маленького чемоданчика замшевую салфетку, повернулся к окну и протёр подоконник за ним, створку снаружи и изнутри.

Он никогда не начинал в столовой, потому что ничего не смыслил в дорогой посуде, а столовое серебро было тяжёлым для переноски и часто трудно поддавалось сбыту. Он также никогда не воровал телевизоры, потому что это был верный способ получить грыжу, вынося тяжёлый телевизор из здания. Он подождал ещё немного, а затем, всё ещё неся чемодан, двинулся к закрытой двери в конце комнаты. Он снова двигался осторожно. Медленно и осторожно повернул ручку, открыл дверь и шагнул в длинный коридор, уходящий влево и вправо от открытой двери.

Слева были стены с фотографиями в рамках. В конце коридора находилась закрытая дверь. Справа была открытая дверь, ведущая на кухню. Люди иногда прячут драгоценности в лотках для кубиков льда, и он подумал, не стоит ли сначала проверить холодильник. Он снова прислушался. Кто-то включал водопроводный кран то ли в соседней квартире, то ли выше.

Кран закрыт. Снова тишина, если не считать того, что он давно научился определять как окружающий шум в комнате.

Он решил попробовать, как он догадался, спальню за закрытой дверью в конце коридора. Спальня была тем местом, где обычно срывают джекпот. Здесь мужчина хранил свои часы и запонки, а дама — браслеты, ожерелья и кольца. Наличные деньги тоже можно было найти в ящиках комода или даже в старых коробках из-под обуви. Богатые люди относили свои ценности в банки и клали их в сейфы.

Спальни были хранилищами нижних слоёв среднего класса и бедняков.

Фотографии на стене были семейными снимками, большинство из них чёрно-белые, более поздние — цветные. Блондинка и её явный супруг были запечатлены в рамках на свадьбах, выпускных, днях рождения, пикниках и других мероприятиях в помещении и на открытом воздухе, которые «Печенюшка» не мог и не хотел идентифицировать. Тихо проходя мимо улыбающихся лиц по обе стороны от него, он понимал, что проходит через историю, которая не является его собственной и которая ему почему-то не нравится. К тому времени, когда он дошёл до двери в конце коридора, он был слегка раздражён, хотя не мог чётко объяснить почему никому, и тем более себе.

Он взял ручку в руку и осторожно повернул её. Он осторожно приоткрыл дверь.

Женщина была обнажена и лежала на спине на кровати, широко расставив ноги и руки. Между её ног лежал мужчина, такой же обнажённый, и сердце «Печенюшки» подскочило к горлу.

Он стоял в открытом дверном проёме, застыв на месте и не решаясь вздохнуть.

Он отступал, когда пара решила сменить положение. Мужчина скатился с неё, повернувшись при этом. Женщина села. Они оба увидели «Печенюшку» в одно и то же мгновение. Женщина была той самой блондинкой, которая занимала видное место на большинстве фотографий, висевших на стене снаружи. По мнению «Печенюшки», ей было около сорока лет, с круглым лицом и широкими удивлёнными голубыми глазами. А вот мужчина был не тот, что на многих фотографиях снаружи, — улыбчивый, темноглазый, усатый, явно её муж. На самом деле обнажённый мужчина, лежащий с ней в постели, вряд ли был мужчиной. Это был юноша лет шестнадцати-семнадцати с огненно-рыжими волосами, веснушчатым лицом и такими же голубыми и удивлёнными глазами, как у женщины.

«Печенюшка» забрёл на утренник с курьером. Он попал на сцену бурлеска (вид комической поэзии, сформировавшийся в эпоху Возрождения —примечание переводчика), которая могла бы показаться комичной, если бы он не пришёл сюда, чтобы обчистить квартиру.

«О Боже!» — вскрикнула женщина, что вполне могло быть, ведь она никогда в жизни не видела «Печенюшку», а тут он стоял в дверях её спальни, держа в правой руке чемодан, как будто заселялся в отель, а она лежала в постели с потным парнишкой по имени Джерри, фамилию которого она даже не знала, в то время как её муж работал в центре города в адвокатской конторе «Хэмлин, Герштейн и Константайн», фамилии которых она иногда не могла вспомнить, как сейчас.

«Не нервничайте», — сказал «Печенюшка». «Я ухожу отсюда.»

Но у курьера были другие идеи.

Впоследствии «Печенюшка» не мог отчётливо вспомнить, как развивались дальнейшие события. Он предполагал, что первоначальный порыв был связан с высоким уровнем тестостерона у мальчиков-подростков, особенно когда они возбуждены. Парень спрыгнул с кровати, как Человек-паук (настоящее имя Питер Бенджамин Паркер, супергерой, появляющийся в комиксах издательства Marvel Comics с 1962 года — примечание переводчика), и бросился на спину «Печенюшки» как раз в тот момент, когда тот поворачивался, чтобы убежать.

«Джерри, отпусти его!» — крикнула блондинка.

«Вызовите полицию, миссис Купер!» — крикнул парень.

Но миссис Купер не собиралась вызывать копов, потому что она лежала голая в постели с подростком Джерри в три тридцать часов дня, и какого чёрта ей здесь нужны копы? Почему бы вместо этого не продавать билеты?

«Вызывайте копов!» — снова заорал он, крепко держась за «Печенюшку», из-за чего ему пришлось ударить того локтём в живот. Меньше всего ему хотелось вступать в физическую схватку, но Джерри схватил его за плечо, раскрутил и поднял кулаки в классической позе уличного бойца, голого, но веснушчатого, с эрекцией, которая, как можно было подумать, должна была уже пройти, но, видимо, драка его возбуждала.

Блондинка ещё не кричала. «Печенюшка» продолжал надеяться, что она не закричит. Всё, что он хотел, — это выбраться из этой квартиры, выйти за дверь и спуститься по ступенькам на улицу. Но парень продолжал махать кулаками, как будто пытаясь доказать, что он настоящий защитник и поборник миссис Купер, нанося «Печенюшке» удары по лицу, причиняя ему боль, тыкая ему в глаза и нос, из носа текла кровь, потоки крови, и «Печенюшка» наконец-то увидел красный цвет, в буквальном смысле. Женщина тоже увидела всю эту кровь — и запаниковала. Она ещё не кричала, но запаниковала.

Это был самый опасный момент — женщина запаниковала. Но «Печенюшка» не осознавал этого, потому что был слишком занят тем, что пытался удержать курьера подальше от своего лица.

Кровь непрерывно текла из его носа. Джерри продолжал тыкать пальцами в глаза, пытаясь их закрыть. Миссис Купер теперь ползла по кровати на четвереньках, голая, пытаясь добраться до тумбочки рядом с кроватью, но «Печенюшка» этого не видел. Он продолжал пытаться защищаться от этого подросткового придурка с эрекцией, но его левый глаз был уже подбит, а парень неуклонно работал над правым. На тумбочке лежал телефон, но миссис Купер не собиралась звонить. Миссис Купер открывала ящик тумбочки. Она доставала из ящика пистолет. Своим чудом ещё открытым правым глазом «Печенюшка» увидел пистолет и запаниковал, потому что то, что должно было быть простым ограблением, превращалось в нечто гораздо более серьёзное.

«Ты тупой уёбок!» — крикнул он и бросился на парня, нанося ему удары кулаками, приблизившись к нему и резко и сильно ударив коленом по яйцам. Как по волшебству, эрекция спала, как и сам парень. Сгорбившись и стоная, он отступил, одной рукой схватившись за пах, а другую протянув в безмолвной мольбе. «Печенюшка» повернулся к блондинке.

«Опустите оружие, леди», — сказал он.

Пистолет дрожал в её руке.

«Опустите его!» — крикнул он.

«Застрелите его!» — закричал Джерри, а затем снова начал стонать.

«Печенюшка» подошёл к блондинке, протянув руку.

«Пожалуйста», — сказал он. «Отдайте мне пистолет. Пожалуйста, леди. Не надо проблем. Пожалуйста.»

Он хотел сказать ей, что вчера вечером о нём показывали по телевизору.

«Не надо проблем, пожалуйста», — сказал он, и пистолет выстрелил.

«Печенюшка» пригнулся, хотя ему это и не требовалось, одновременно уворачиваясь от выстрела. Пуля пролетела мимо него на целую милю, но попала Джерри в центр груди, отбросив его к комоду, где он опрокинул фотографию миссис Купер и её темноглазого усатого мужа в рамке, прежде чем сполз на пол. Это был воплощённый в жизнь худший кошмар мальчика «Печенюшки»: неудачная кража со взломом, пацан, рухнувший на пол с хлынувшей из груди кровью и закатившимися глазами, чёртово убийство, пусть даже не он сам нажал на курок. Он снова повернулся к женщине, блондинке, миссис Купер, как там её, блядь, звали, и сказал: «Отдайте мне пистолет, леди! Сейчас же!». Но эта тупая дрянь стояла на коленях в центре кровати, глаза её расширились, пистолет дрожал в обеих руках, ствол был направлен прямо ему в голову, и он знал, что если она выстрелит ещё раз, то точно убьёт его.

Он бросился к кровати, на блондинку и пистолет в её руках, схватив её за обе руки, правую руку с пальцем на спусковом крючке, левую руку, обхватившую его, перевернувшись на кровать, прикрыв обе её руки своими, блондинка была обнажена, кровь из его носа брызгала на неё и на стену за кроватью, раздался выстрел, сбивший штукатурку с потолка. Она был на грани истерики. Блондинка была поймана в постели с подростком, а тот теперь лежал мёртвый на другой стороне комнаты, и она не знала, что делать, похоже вообще не представляла, что дальше делать. А он не смел отпускать её руки, потому что пистолет лежал между ними, как незваный гость, а её палец всё ещё был на спусковом крючке, её глаза были дикими, её губы дрожали, она была испачкана кровью и безумна от страха, и пистолет снова выстрелил.

Он почувствовал, как она обмякла, прижавшись к нему. «Леди?» — сказал он.

И скатил её с себя.

«Леди?» — повторил он.

И заглянул в её мертвенно-голубые глаза.

«Вот дерьмо», — сказал он.

Он не мог покинуть квартиру в таком виде. В спальне вместе с ним лежали два трупа, и его инстинкт подсказывал ему, что нужно как можно скорее убираться отсюда, но если он выйдет на улицу весь в крови, то остановит движение транспорта. А вдруг кто-нибудь услышал выстрелы?

Он задрожал.

Из его носа всё ещё текла кровь.

Он подставил под неё руку, чтобы кровь не пролилась на простыни, но они уже были залиты кровью, его и блондинки, миссис Купер, он когда-то знал рыжеволосую Конни Купер, о Господи, как всё могло пойти не так? Он всё ждал стука во входную дверь. Кто-то наверняка должен был услышать выстрелы. Разве в этом здании нет управляющего? Но он не мог выйти на улицу в таком виде. Поэтому он ждал.

Он слышал, как где-то в квартире тикают часы. Он посмотрел на часы. Без десяти минут четыре. Неужели это всё? Двадцать минут? Столько крови всего за двадцать минут? Он должен был убраться отсюда, пока люди не начали возвращаться с работы, муж с усами, Господи, он должен был убраться отсюда!

Из его носа всё ещё текла кровь.

Он нашёл ванную комнату, промокнул туалетной бумагой верхнюю губу, как учила его мать, когда у него шла кровь из носа, затем снял с себя всю одежду, с которой капала кровь, и принял душ. Он вымылся и вытерся полотенцем, а потом вернулся в спальню и стал искать в комоде трусы мужа, носки и рубашку. Парень с веснушками лежал на спине на полу перед комодом. Его член теперь выглядел совсем сморщенным. «Печенюшка» нашёл в шкафу джинсы и тоже надел их. Его кроссовки были все в крови, поэтому он одолжил у мужа пару мокасин, которые были ему великоваты, но это лучше, чем слишком тесные. Всю свою одежду он упаковал в чемодан вместе с инструментами и маленькой белой коробкой шоколадного печенья.

Он знал, что не может оставить коробочку; она безвозвратно свяжет его с парой убийств. Он не был дилетантом, он никогда не шёл на глупый риск, он занимался этим не ради проклятого гламура и славы. Он взял из коробки одно печенье и закрыл крышку. Он надкусил печенье, затем захлопнул чемодан и поднял его. Он показался ему неожиданно тяжёлым. Выходя из комнаты, он почувствовал, что каким-то образом нарушает традиции и тем самым стирает часть своего прошлого, а значит, и самого себя.

В коридоре за пределами спальни он снова надкусил печенье.

Стоя в окружении семейных фотографий, запечатлевших не его прошлое, он ел печенье, наслаждаясь его текстурой и вкусом, радуясь, что испёк его сам, и сожалея, что не может им поделиться. В окружении незнакомцев, застывших во времени, он жевал печенье и наконец проглотил последний кусочек. Не оглядываясь, он быстрым шагом направился к входной двери.

Приложив ухо к дереву, он несколько мгновений прислушивался. Затем он накинул замшу на ручку, прежде чем открыть дверь. Захлопнул дверь тем же способом. На всякий случай протёр наружную ручку. Спустился по лестнице, пересёк холл и вышел на улицу. Начинало понемногу холодать.

Он подумал, не покажут ли о нём сегодня снова по телевизору.