Бывший, реанимируй нашу любовь

Глава 10

— Катя, дуй в реанимацию, — командует Надежда. — Таня не справляется.

Я киваю старшей санитарке и спешу в нужное отделение. Обычно я дежурю в терапевтическом, и Надежда редко отправляет меня в реанимацию. А это — совсем другой мир. Мир гула аппаратов, мерцающих мониторов, тихих стонов и запаха антисептика, смешанного со страхом. Мир, где каждый выдох может стать последним, где проходит тонкая черта между жизнью и смертью.

Именно в этом мире я когда‑то мечтала работать. Перешагиваю порог и на секунду замираю: даже спустя годы меня охватывает всё та же смесь благоговения и ужаса. Здесь всё по‑другому — время течёт гуще и медленнее, здесь ты буквально чувствуешь, как смешиваются морфин с адреналином.

— Катя, наконец‑то! — зовёт Таня, санитарка с усталым лицом и тёмными кругами под глазами.

Она быстро рассказывает, что нужно сделать и что уже успела, а потом, не оглядываясь, сбегает. Я смотрю, как за ней закрываются металлические створки, разворачиваюсь и направляюсь по длинному коридору, освещённому холодным неоновым светом. Мои шаги глухо отдаются на кафельном полу. За стеклянными стенами палат мелькают силуэты врачей и медсестёр, склонившихся над телами, опутанными проводами и трубками.

Мне нужна третья палата. Дверь приоткрыта. Вхожу: помещение стерильно‑белое, пахнет хлоркой и свежим пластиком. Две койки заняты, а на третьей откинута простыня, внизу — полная утка, рядом стойка капельницы с пустым инфузионным мешком. Всё говорит о том, что кого‑то недавно перевели в другое отделение…

Или…

Об этом не хочется думать. Я подхожу к койке и начинаю снимать грязное бельё, протирать поверхности, раскладывать стерильный комплект. Движения отточены, автоматичны: руки помнят, как правильно заправить уголки, как установить капельницу, как проверить датчики на мониторе.

Мозг отчаянно пытается заглушить этот навык, шепчет: «Ты санитарка. Только санитарка. Собирай грязное бельё, мой полы, выноси утки. Не лезь не в своё дело».

Но сердце… Оно бьётся так, будто пытается вырваться из груди и прильнуть к одному из этих мониторов. Оно помнит мечту — ту самую, детскую, наивную, святую: стоять у операционного стола, держать в руках скальпель, спасать жизни.

Внезапно за дверью раздаются быстрые, чёткие шаги и приглушённые голоса. Чей‑то низкий баритон отдаёт команды:

— … гемодинамика нестабильна, готовьте допамин. Снимки уже здесь? Давайте сюда. И позовите нейрохирурга на консультацию, срочно.

Этот голос… Чёрт возьми, он врезается в сознание, как нож. Знакомый. Страшно знакомый. Но закалённый годами, ставший твёрже, резче, без малейшей студенческой расхлябанности.

«Не может быть. Просто не может», — думаю я, замираю с простынёй в руках, превращаясь в соляной столб. Время замедляется до полной остановки. Звук шагов приближается — вот они уже за дверью.

Дверь распахивается. Первой в палату вкатывают каталку с телом, замотанным в одеяла, с торчащей капельницей. За ней, склонившись над КТ‑снимками на планшете, входит он: в белоснежном, идеально отглаженном халате, со светлыми волосами, спрятанными под хирургической шапочкой. Резкие, сосредоточенные черты лица, серебристые глаза, прищуренные от концентрации.

Матвей.

Мурзиков в форме хирурга.

Он не поднимает взгляда от снимков, отдаёт приказания медсестре, что семенит рядом. Его движения быстры, точны, полны уверенной силы. Он — хозяин здесь.

А я… Я стою в углу, прижимая к груди простынь, будто это щит. Мечтаю спрятаться за ней, стать невидимкой в синей униформе санитарки — частью интерьера, как тумбочка или стул.

Медсёстры и врачи окружают каталку, начинают бережно перекладывать пациента на кровать. В суматохе, в гуле голосов и писке аппаратов Матвей наконец поднимает голову. Его взгляд скользит по палате, по другим пациентам и на долю секунды цепляется за меня.

Сначала — без узнавания. Профессиональный, холодный взгляд, отмечающий присутствие персонала. Потом — секундное замешательство: брови чуть сдвигаются, взгляд фокусируется.

В серебристых, всегда таких ясных глазах происходит разлом. Трещина. Шок, чистый, неразбавленный, как адреналин в шприце. Матвей замирает, планшет в его руке чуть опускается.

— Кошкина? — вырывается у него шёпотом. Но несмотря на суету персонала и писк приборов, моя фамилия звучит громко, как выстрел.

Все присутствующие на секунду замолкают, следуя взгляду врача. Несколько пар глаз устремляются на меня. Мир сужается до точки — до его расширенных зрачков, в которых отражаюсь я: маленькая, испуганная, в униформе санитарки.

В его взгляде — не просто удивление. В нём — обвал, крушение какой‑то картины мира. Внезапное, жестокое столкновение прошлого с настоящим: нашей общей мечты и реальности. Встреча, которой не должно было случиться здесь. Никогда.

Но судьба словно решила посмеяться над нами. Свела нас. Опять. Заставила посмотреть друг на друга.

Он — доктор, стоящий у вершины. Я — санитарка, стоящая в пыли у подножья. И теперь между нами — не просто десять лет. Между нами — пропасть, вырытая его матерью, обстоятельствами и моим бегством. Пропасть наших положений и статусов. Пропасть, которую теперь не преодолеть ничем.