Бывший, реанимируй нашу любовь

Глава 13

Правда.

Это слово висит между нами — не произнесённое, но тяжёлое, неудобное, с острыми краями. Я чувствую, как Матвей ждёт. Его взгляд не давит, но и не отпускает — он просто есть, присутствует, словно сканер, который видит всё: и трещины в броне, и ложь, и полуправду.

Снаружи машина мягко гудит, прогреваясь, а внутри — гулкая тишина. Разрывать её страшно, но отступать некуда. Нужно покончить с недомолвками, вытащить правду наружу — словно занозу, что мешает нормально жить.

Делаю глубокий вдох — воздух обжигает лёгкие. Смотрю не на Матвея, а на свои пальцы, скрученные в узлы на коленях.

— Твоя мать вышла на меня, — начинаю я, и голос звучит хрипло, будто чужой. — Она пришла в нашу съёмную квартиру.

Матвей не двигается, не перебивает. Но я чувствую, как атмосфера в машине меняется — становится густой, тяжёлой, как свинец.

— Она сказала, что я — ненужный балласт. Что у тебя блестящее будущее, а я его тормоз. Что ты ослеплён и не понимаешь, что от меня нужно избавляться. И… что если я сама не уйду, она найдёт способ заставить.

«Она найдёт способ» — эти слова звучали тогда не как угроза, а как приговор. И я выкладываю ему всё — холодно, без эмоций, словно читаю доклад: про сестру и опеку; про отчисление из института по сфабрикованному делу о пожаре; про звонок декана, который показал мне твой приказ об отчислении, Матвей, и сказал: «Не воюй с Мурзаковыми»; про то, как в тот же день позвонила Мила и сказала, что бабушке плохо; как я села в автобус, а в городе уже ждали сотрудники опеки — словно стервятники; ак умерла бабушка; как, когда я уже отчаялась, позвонила Татьяна Матвеевна и предложила сделку: я исчезаю из твоей жизни навсегда, а она помогает оформить опеку над Миланой; и ещё про её приговор, что ни один медицинский колледж или институт в стране меня не возьмёт, что моя судьба — «утки выносить и унитазы мыть».

— Я выбрала Милу, — заканчиваю тихо. Голос почти не дрожит, и это удивительно. Видимо, когда боль длится десять лет, она просто становится частью тебя. — Я выбрала её и… согласилась на все условия твоей матери. Но про замужество я тебе не писала, Матвей!

Замолкаю. Внутри меня идёт борьба: озвучить последнюю правду или она никому не нужна?

Я бы умолчала, но вижу, как Матвей сжимает оплётку руля чуть сильнее, чем требуется.

— Я ждала. Думала, ты всё равно приедешь, — последнее признание звучит едва слышно, но оглушает сильнее взрыва. Оно осыпается острыми осколками, впивается в кожу, болезненно ранит.

Жду. Жду его гнева, неверия, возмущения, обвинений. Ведь он может сказать, что я всё выдумала, что просто сбежала, а теперь ищу виноватых.

Но Матвей молчит. Молчит так долго, что я не выдерживаю и поднимаю на него взгляд.

Его лицо… Оно не выражает ничего — словно маска, холодная и чужая. И если бы не пульсирующая венка на лбу, если бы не буря в серебристых глазах, я бы подумала, что ему всё равно.

— Моя мать, — наконец произносит он сдавленно, словно каждое слово даётся с усилием. — Моя мать сделала это.

Это не вопрос — констатация. Страшное, чудовищное осознание, которое медленно опускается на него всей своей тяжестью.

— Почему ты не сказала мне? — спрашивает он, и в его голосе слышится не обвинение, а что‑то сломанное. — Почему не пришла и не сказала?

Он не кричит, не обвиняет, но от его отчуждённого голоса больнее в сто крат.

— Я не могла! Не могла, понимаешь⁈ Даже если бы ты встал на мою сторону, то что было бы потом? Рано или поздно ты бы возненавидел меня. Возненавидел за то, что я стала между тобой и твоей семьёй! — я почти кричу, и слёзы наконец прорываются — горячие, горькие, бессильные. Слёзы за ту двадцатичетырёхлетнюю девочку, которая оказалась в капкане, из которого не было достойного выхода.

Матвей больше не смотрит на меня. Он уставился в лобовое стекло, дышит тяжело, словно только что закончил бежать марафон. Когда с его губ срываются слова, я не узнаю его голос — от уверенности и спокойствия ничего не осталось, только болезненная обречённость.

— Десять лет я думал, что ты просто… разлюбила. Что нашла кого‑то другого. Что сбежала, потому что стало трудно. Я ненавидел тебя, Катя, — он усмехается со злостью, выпуская наружу ненависть, о которой говорит. — Все десять лет я ненавидел тебя. Сначала искал, а потом… Блять!

Бьёт со всей силы по рулю, но тут же берёт себя в руки. Защёлкивает ремень безопасности и трогается с места.

— Пристегнись, — бросает таким тоном, что у меня и мысли ослушаться не возникает.

Пальцы дрожат — я не с первого раза попадаю в замок. Громко выдыхаю, когда слышу щелчок, будто этот ремень спасёт меня не только от ДТП, но и от молчаливой агрессии, волнами исходящей от Матвея.