Бывший, реанимируй нашу любовь

Глава 19

«Останови меня, Кошка».

Его слова повисают между нами, тяжёлые, как ртуть. В них — не вопрос. В них — последняя попытка быть честным. Предупреждение, которое он обязан сделать, потому что если я не остановлю его сейчас, потом будет поздно.

Я должна остановить. Разум кричит об этом так громко, что закладывает уши.

Но я молчу.

Смотрю в его серебристые глаза, в которых больше нет ни льда, ни стали. В них — голод. Такой же дикий, неуправляемый, как тот, что разрывает меня изнутри. И ещё — что-то, чему я боюсь дать имя. Потому что если дам, обратной дороги не будет.

Матвей ждёт. Слишком долго для человека, который никогда не ждал. Каждая мышца его тела напряжена до предела, пульс бьётся на вилле, и я чувствую этот ритм кожей — мы так близко.

— Кошка, — выдыхает он хрипло. — Скажи хоть что-нибудь.

Я поднимаю руку. Медленно, словно сквозь воду. Кладу ладонь ему на щёку. Чувствую жар кожи, колючую щетину под пальцами. Он замирает. Даже дышать перестаёт.

И тогда я сама тянусь к нему.

Этот поцелуй совсем другой. Не тот, жадный и собственнический, что был в моей комнате. Не тот, от которого у меня подкашивались колени час назад. Этот — медленный. Осторожный. Исследующий. Мы заново узнаём друг друга.

Матвей отвечает сразу. Но тоже — без привычной властности. Он позволяет мне вести. Позволяет выбирать темп. И от уступки. От этой нежности между нами, такой непривычной, такой несвойственной ему, у меня внутри всё сжимается до размеров атома.

Когда мы отрываемся друг от друга, в комнате становится совсем тихо. Даже часы на стене, кажется, замерли.

— Я не остановлюсь, — зачем-то озвучиваю очевидный факт.

Мурзик мягко улыбается.

— Я предполагал это.

— Тогда зачем просил?

Он молчит. Долго. Так долго, что я уже начинаю думать — не ответит. А потом встаёт. Подходит к окну, смотрит куда-то в ночь, за которой угадываются огни спящего города.

— Чтобы ты понимала, — говорит он, не оборачиваясь. — Если мы начнём это… Всё. Я не смогу остановиться. Не смогу сделать вид, что ничего не было. Не смогу снова тебя отпустить.

Его голос звучит глухо, сдавленно. Он не просит. Он ставит перед фактом.

— Ты готова к этому, Катя?

Вопрос бьёт точнее скальпеля.

'Готова ли я?

Готова ли я снова рискнуть всем? Готова ли я снова встретиться с его матерью? И к тому, что она снова может попытатся разрушить мою жизнь? Готова ли я к сплетням в клинике, к косым взглядам, к тому, что буду санитаркой, а он — хирургом?

Или, может быть, я готова к тому, чтобы наконец перестать бояться?

Матвей оборачивается. Ждёт. Не торопит. Просто смотрит, и в этом взгляде — всё. Все десять лет, которые мы потеряли. Вся боль, которую причинили друг другу, даже не желая того. Вся надежда, которую я так старательно в себе убивала.

Я встаю. Подхожу к нему. Останавливаюсь в шаге.

— Знаешь, чего я боюсь больше всего, Мурзик?

Он молчит, ожидая.

— Не того, что твоя мать снова может начать войну. И даже не того, что у нас с тобой ничего не получится.

— А чего?

— Того, что у нас получится. И я снова буду счастлива. А потом это снова отнимут.

Матвей делает шаг ко мне. Всего один. Но этого хватает, чтобы между нами снова не осталось расстояния.

— Не отнимут, — говорит он тихо, но так, что у меня мурашки бегут по коже.

— Ты не можешь этого обещать.

— Могу.

— Матвей…

— Катя, — перебивает он. Впервые за вечер — жёстко, безапелляционно. — Я не умею говорить красиво. Не умею обещать то, чего не могу сделать. Но это я могу. Я не дам тебя в обиду. Никому. Даже собственной матери.

Он проводит рукой по моим волосам, заправляет выбившуюся прядь за ухо. Жест до мурашек интимный, собственнический.

— Ты не представляешь, что я чувствовал, когда увидел тебя в той палате. В этой дурацкой зелёной форме. Ты должна стоять рядом со мной. Должна оперировать. А ты… — он сглатывает, и я вижу, как ходит его кадык. — Ты моешь полы. И всё это из-за моей семьи.

— Ты не виноват.

— Знаю. — В его голосе сталь. — Но исправлять буду я.

Я смотрю на него и понимаю: он действительно не умеет говорить красиво. Он прагматик. Хирург. Человек, который привык решать проблемы, а не обсуждать их.

Но именно сейчас, когда он не обещает мне звёзд с неба, не клянётся в вечной любви, не рассыпается в комплиментах, я верю ему.

— Я боюсь, — признаюсь я тихо.

— Знаю. Тоже.

— Ты? Боишься?

Матвей усмехается. Криво. По-настоящему.

— А ты думала, я железный? Боюсь, Кошка. Боюсь, что ты снова исчезнешь. Боюсь, что не справлюсь. Боюсь, что будет поздно.

— Не будет, — вырывается у меня само собой.

Он смотрит долго. Очень долго. А потом вдруг улыбается. Не той дежурной улыбкой, которую я видела раньше. А настоящей. Той самой, от которой у двадцатичетырёхлетней Кати когда-то останавливалось сердце.

— Значит, не будет, — повторяет он за мной.

И я понимаю: это не вопрос. Это констатация.

Мы стоим посреди его кухни, залитой мягким светом. За окном — декабрьская ночь, редкий снег и огни большого города. А между нами — больше нет ни обиды, ни недомолвок, ни страха.

Есть только мы.

И новое начало, в которое я, кажется, готова поверить.