Бывший, реанимируй нашу любовь

Глава 17

Время тянется с вязкой, давящей медлительностью. Звук захлопнувшейся двери отзывается в тишине, словно гром. Следом — приглушённые голоса в коридоре, но я не пытаюсь различить слова. Смысла нет. В голове стоит один только густой, оглушающий гул, в котором сплетаются обрывки всего, что произошло за этот день.

То, что я сказала. То, что сказал он.

Его поцелуй, жаркий и властный, который стирает десять лет, словно их и не было. Его последние слова, брошенные как вызов и как обещание: «Я верну тебя и больше не отпущу».

И тут же — ледяной душ от слов Милы. Трезвый, безжалостный взгляд со стороны. Она права. Каждая буква.

Я сижу за кухонным столом, уставившись в тёмный квадрат окна, за которым медленно гаснут огни города. В отражении смутно угадывается моё лицо — бледное, с размазанными следами туши, с опухшими губами. Губами, которые только что целовал Матвей. Я прикасаюсь к ним кончиками пальцев, будто проверяя реальность. Они горят.

Внутри идёт гражданская война. Одна часть, измотанная, одинокая, изголодавшаяся по близости, кричит, чтобы я бежала за ним. Сейчас. Пока не поздно. Пока он не передумал. Другая, закалённая годами борьбы и разочарований, шепчет холодные, неоспоримые доводы. Его семья. Его мир. Его статус. Ты — санитарка. Ты — проблема, которую когда-то устранили. Повторится ли история? Даже если сам Матвей другой, его мать не изменилась. Она уже доказала, на что способна.

Слышу тихий шорох, боковым зрением замечаю Милашу.

Она проходит к кухонному гарниту. Достаёт чистый стакан, наполняет его водой из графина. Подходит ко мне, настойчиво вкладывает стакан мне в руки.

— Пей.

Делаю несколько жадных глотков.

— Ну и? — спрашивает она без предисловий. — Что решила, Кать?

— Не знаю, — честно выдыхаю я. Голос звучит хрипло и устало.

— А я знаю. Ты уже решила. Просто боишься себе в этом признаться.

— Это не так просто, Милаш.

— А что сложного? — она откидывается на спинку стула, скрестив руки. — Ты десять лет бегаешь от своего прошлого. Прячешься. Строишь жизнь из того, что осталось. А теперь оно само пришло и вломилось в твою дверь. Вопрос в одном: ты готова за него бороться? Не только за него. За себя. За ту Катю, которая должна была стать хирургом.

— Я не могу рисковать тобой! — вырывается у меня, и в голосе звенит сдерживаемая дрожь. — Она снова может…

Сестра подаётся вперёд и хлопает руками по столу.

— Стоп! Мне больше не восемнадцать лет, мне не грозит казённый дом, а ты не одна. Ну что эта чокнутая старуха сможет сделать? Отчислить? Да и плевать!

Мила выдыхает, будто запал иссяк.

— Мне не нравится твой Мурзик, но ещё больше мне не нравится то, что творится с тобой. — сестра смешно морщит носик, будто учуяла что-то неприятное, — короч, я вспылила, признаю. И не должна была говорить всех тех слов. Вообще-то, я не против него.

Милана машет рукой, набирает полную грудь воздуха.

— Короч, я не против.

— Не против чего? — не сразу понимаю её, на что Милаша закатывает глаза.

— Скажу по-другому: я вас благословляю на любовь и семью. — И пока я ошарашенная сижу, Милка подскакивает ко мне, крепко обнимает, целует в щёку. — Будь наконец счастлива, моя милая сестрёнка.

Слёзы, которые я сдерживаю весь вечер, наконец хлынут. Тихо, без рыданий. Я плачу за ту девушку, которая испугалась и сбежала. За ту женщину, которая пыталась выжить. За потерянные годы. За Матвея, который нёс своё бремя ненависти и незнания. И за себя — сегодняшнюю, запутавшуюся, разрывающуюся между прошлым и будущим.

Милана просто держит меня, пока я не выплачусь. Потом вытирает мне лицо краем своего свитера, точно так же, как я делала это для неё в детстве.

— Всё, хватит реветь. Иди умойся. Я закажу нам пиццу. Самую большую и самую вредную. И мороженное! Включим какую-нибудь мелодраму, чтобы был официальный повод для слёз. Но только сегодня! — Мила грозит указательным пальцем. — А завтра… завтра ты начнёшь новую жизнь, без оглядки на прошлое. По рукам?

Звучит как план.

Лёгкий, простой план.

Надеюсь, осуществить его будет так же легко.

Я послушно бреду в ванную. Ледяная вода немного приводит в чувство. Я смотрю на своё отражение в зеркале и пытаюсь разглядеть в нём ту самую «дикую, ласковую девочку», о которой говорил Матвей. Её почти не осталось. Но где-то в глубине глаз, за пеленой усталости и печали, ещё тлеет искра. Та самая, что когда-то горела ярко и ослепительно.

Сестра права, пора оставить прошлое.

И если Матвей настроен серьёзно, если он действительно хочет вернуть меня, я не буду ему мешать. Не буду сопротивляться.

Снова смотрю на своё отражение, улыбаюсь, так как вижу, как в глазах вспыхнула решимость.

Мне до сих пор страшно, но я больше не намерена сдаваться!

— Иди в мою комнату, я уже всё там подготовила, остались последние штрихи!

Кровать сестры была усыпана мелкими декоративными подушками, среди них стоял складной столик с ноутбуком, на экране которого уже был включен фильм.

— «Сладкий ноябрь»? Милаш, ты серьёзно?

— Это самый слезливый фильм, который я вспомнила.

Здесь не поспоришь, мы всегда с ней плачем, когда смотрим эту киноленту.

— Начнём? Или курьера подождём? — спрашивает Мила.

— Начнём!

Плюхаюсь на кровать.

Сестра устраивается с другой стороны, запускает фильм, и в этот момент начинает трезвонить мой телефон, забытый на кухне.

— Я сейчас!

Бегу на кухню, пробегаюсь по экрану взглядом.

Незнакомый номер.

Хмурюсь, тёмное предчувствие начинает скрестись изнутри.

— Алло?

— Катерина? — Голос в трубке низкий, бархатный, безупречно вежливый и до жути знакомый. По спине пробегает холодок. — Это Татьяна Матвеевна Мурзакова. Мы должны встретиться. Завтра.