Бывший, реанимируй нашу любовь

Глава 18

— Мы должны встретиться. Завтра.

Смеюсь в голос. В этом смехе нет ни капли веселья. Только чистая, ничем неприкрытая злость и негодование.

— Татьяна Матвеевна, вы явно что-то путаете. Я. Вам. Ничего. Больше. Не должна.

Каждое слово выплёвываю с ненавистью к этой женщине.

— Екатерина, ты, наверное, забыла…

— О, нет! Поверьте, я ничего не забыла! И если я что-то и должна была — а это весьма спорное утверждение — то свой долг отдала сполна.

Сбрасываю вызов и бросаюсь к выходу из квартиры. Слышу, как Мила кричит мне в спину, но не останавливаюсь. Нужно успеть, пока не растеряла решимость.

Поднимаюсь на этаж выше и вдавливаю со всей силы дверной звонок. Мне долго не открывают, а когда она всё-таки распахивается, я забываю, зачем пришла: Матвей стоит передо мной в одном полотенце вокруг бёдер.

Влажные капли на его коже поймали свет и засияли, как алмазная россыпь. Водопадом по груди, по кубикам пресса, по V-образным линиям, уходящим под белое полотенце. Поднять взгляд выше оказывается непосильной задачей.

Забываю, зачем пришла. Забываю, что он мой начальник. Забываю и о его кикиморе.

Я просто пялюсь, будто впервые вижу полуобнажённого мужчину.

И неизвестно, сколько бы ещё так стояла, если бы не тихое покашливание в попытке скрыть смешок.

— Кошка, тебе можно и прикоснуться. Не стесняйся.

Его слова — как щелчок, возвращающий сознание. Горячая волна стыда заливает лицо. Отвожу взгляд, хотя понимаю: поздно.

— Мне нужно поговорить, — выдавливаю я, всё ещё глядя куда угодно, но не на Мурзика. — Это срочно.

— В таком случае, проходи.

Матвей делает шаг в сторону.

Переступаю порог и невольно начинаю выискивать следы пребывания его кикиморы. Но кажется, квартира пустая и мы вдвоём. От этого факта вдруг становится легче, хотя я никогда в этом не признаюсь. Даже самой себе.

«Мне всё равно», — напоминаю себе. — «Мне абсолютно всё равно, что творится в его жизни».

Мы проходим на кухню.

— Чай, кофе, может, вино?

— Ничего не надо. Я просто поговорить.

Матвей садится на стул напротив. Я снова пялюсь на него. Изучаю. Боже, он что, о существовании одежды забыл⁈

— Я тебя слушаю, — говорит он спокойно.

Сглатываю ком в горле и выталкиваю слова наружу:

— Мне звонила твоя мать. Просила встречи завтра.

— А ты?

— Послала.

— Вот и правильно. Не знаю, откуда она узнала о тебе и о нашей встрече. Кто ей доложил. Но, Кать, она больше тебя не побеспокоит.

— Обещаешь? — голос звучит слабее, чем я хотела. В нём — все мои старые страхи, которые вмиг ожили от одного звонка.

Матвей не отвечает сразу. Он встаёт, и полотенце, кажется, вот-вот поддастся закону гравитации. Я зажмуриваюсь, слышу его тихий смех и шаги.

— Мурзик, умоляю, сходи уже, надень трусы!

— Только трусы? — ржёт он во весь голос.

Слышу, как его смех отдаляется. И лишь когда он звучит из соседней комнаты, я открываю глаза, но только на мгновение, чтобы почувствовать, как полыхает лицо от смущения, как губы подрагивают в еле сдерживаемой улыбке. Прячу лицо в ладонях.

Смущаюсь, как подросток, ей-богу!

Когда Матвей возвращается, он уже в серых спортивных штанах и простой чёрной футболке, которая соблазнительно обтягивает торс — от этого у меня легкое головокружение.

«Соберись, Катя», — мысленно встряхиваю себя. — «Ты пришла просто поговорить, а не слюни на бывшего пускать!»

Матвей садится напротив, в его глазах от былого веселья ничего не осталось. Он серьёзен.

— Обещаю.

Я не сразу понимаю, о чём он. Забыла о собственном вопросе. А потом долго не могу поверить услышанному. В голове куча вопросов, но я не решаюсь озвучить ни один. Обещание Матвея висит в воздухе — такое твёрдое и бескомпромиссное, что почти пугает. Что он собирается сделать? Пойти на конфликт с собственной матерью? Нет. Не хочу этого знать.

— Я пойду…

Встать не успеваю. Матвей ловит мои руки.

— Кать, останься.

Он быстро оглядывается, будто что-то ищет. И находит. Резко поднимается, подходит к шкафчику, достаёт бутылку вина. Но не просто вино, а то, которое мы постоянно брали, когда были вместе.

— Составь мне компанию на ужин.

Есть тысяча и одна причина, чтобы отказаться, но я не спешу называть ни одну. Мурзик словно чувствует, что я готова в любой момент капитулировать. Улыбается так, как умеет только он — от этого сердце начинает биться быстрее.

— А ещё у меня есть камамбер.

Сглатываю.

Тысячу лет не ела этот сыр!

Ох, неужели я готова продаться за бутылку вина и сыр⁈

— Кошка, обещаю, я не буду приставать. Мы просто выпьем вина и поболтаем как старые друзья. Мы ведь можем быть друзьями?

Я задумываюсь, но ненадолго.

Почему бы и нет? Почему бы нам не быть просто друзьями?

— Я уже обещала Милаше, что проведу вечер с ней.

— Пусть тоже приходит.

Задумываюсь, киваю. Звоню сестре и приглашаю присоединиться.

— Ну уж нет, я не буду с этим гадом сидеть за одним столом, а ты оставайся. Если ты не против, я поеду с друзьями в клуб.

Мне страшно её отпускать. Для меня Милашка до сих пор ребёнок. Ну какой ей клуб⁈ Но и запрещать не могу.

— Держи телефон рядом, хорошо?

— Конечно! Не волнуйся, систер.

— Хорошо, — говорю я, кладя трубку. — Мила не придёт.

Матвей уже ставит на стол сырную тарелку, достав из холодильника заветный камамбер. Аромат тут же наполняет кухню, щекочет ноздри и пробуждает давно забытые вкусовые воспоминания. Он ловко снимает пробку с вина, и мягкий звук хлопка почему-то заставляет меня вздрогнуть.

— За что пьём? — спрашиваю, приподнимая бокал.

— За встречу. Дружбу. Новое начало. Выбирай любой тост, который тебе понравится.

— За новое начало, — вырывается само собой.

Наши бокалы встречаются. Кухню наполняет звон. Чистый. Высокий. Он повисает в воздухе, эхом звучит в голове.

Делаю первый глоток, но вкуса не чувствую. Всё моё внимание, все ощущения сконцентрированы на мужчине напротив. Матвей, не отрывая от меня глаз, отламывает кусочек сыра. Движение медленное, намеренное. Он протягивает его к моим губам.

— Держи.

Голос его густой, тихий, приказ, от которого мурашки пробегают по спине. Я замираю, сердце пропускает удар. А потом, будто против воли, мое тело само подаётся вперёд. Забираю кусочек, и кожа его пальцев, обжигающе-шершавая, скользит по моей нижней губе.

Меня молнией пробивает от мимолётного прикосновения. От шквала воспоминаний, что врываются в сознание яркими, жаркими вспышками. Шумный вдох Матвея прорывается сквозь лавину картинок из прошлого. Поднимаю глаза и тону.

Тону в его взгляде, который стал тёмным, глубоким, бездонным. Он манит, как бездна, в которую хочется сорваться.

Дыхание перехватывает. Жар, липкий и сладкий, растекается из-под рёбер, отравляя всё внутри.

Матвей не убирает руку. Его большой палец нежно, но настойчиво скользит по линии моих губ. Надавливает — и я безвольно приоткрываю рот, выпуская сбивчивый, прерывистый вздох.

Словно в замедленной съёмке наблюдаю, как Мурзик подаётся вперёд, и я, не в силах противостоять, тоже тянусь к нему навстречу.

Наши губы замирают в миллиметре друг от друга. Дыхание сливается в единое. Воздух вокруг нас накаляется — взрыва не избежать.

Одно короткое мгновение растягивается на целую вечность.

Кто стирает последние миллиметры между нами — он или я, — неизвестно.

Мы просто сливаемся в поцелуе, наполненном взаимным голодом и нежностью. Трепетом и страстью. Нас бросает из одной стихии в другую. Голова идёт кругом, мысли путаются. Поцелуй пьянит сильнее, чем глоток вина, который я успела сделать.

Матвей разрывает поцелуй, но не отстраняется. Прижимается лбом к моему.

— Останови меня, Кошка, — просит с надрывом, будто каждое слово причиняет ему боль.