Бывший, реанимируй нашу любовь

Глава 16

Тишина в маленькой комнате становится густой и звенящей. Вопрос Матвея повисает в воздухе острым лезвием.

«Что у вас с ним?»

Такой простой вопрос, и ответить на него вроде бы легко, но не получается. Все мысли путаются, слова застревают поперёк горла.

«Что у вас с ним?»

Откуда-то берётся ощущение, что Матвей говорит не только о сегодняшнем дне, но и о прошлом. Словно спрашивает: был ли Стёпа в моей жизни все эти десять лет или нет? Пока я собираюсь с мыслями, готовя дерзкий ответ, Мурзик в два размашистых шага стирает всё свободное пространство между нами.

Я чувствую жар его тела.

Дышу им.

Матвей поднимает руку, скользит тыльной стороной ладони по моей щеке. Осторожно, словно я фарфоровая статуэтка, которая от любого резкого движения может разлететься на тысячи мелких осколков.

— Я когда тебя увидел четыре дня назад, не поверил. До сих пор не верю, Кошка. Ты для меня мираж, понимаешь?

Мурзик не позволяет мне осознать смысл его слов: его губы накрывают мои. Без нежности, без деликатности. Его язык варварски вторгается в мой рот, хозяйничает. Знакомый вкус бьёт по рецепторам, взрывается тысячами фейерверков.

И несмотря на понимание неправильности ситуации, я всё равно отвечаю на поцелуй. На каких-то инстинктах. Поддавшись минутной слабости, вцепляюсь в мягкую ткань джемпера Матвея. То ли в жалкой попытке оттолкнуть, то ли чтобы притянуть ещё ближе.

Мурзик решает за меня. Он буквально вдавливает меня в себя, вышибая остатки кислорода из лёгких.

Его поцелуй — не просьба и не ласка. Это захват. Это метка. Это дикое, первобытное утверждение: «Ты моя». От него не сбежать, не спрятаться — только подчиниться волне, что накрывает с головой.

Я тону в нём, и впервые за десять лет что-то щёлкает внутри, освобождаясь.

Стёпа. Мила. Весь мир за стенами этой комнаты растворяется в гуле крови в висках. Есть только жар его губ, жар его тела и безумие этого момента. Руки сами взмывают, запутываются в его светлых волосах, притягивая его ближе, ещё ближе…

Он первый отрывается, но не отпускает. Лоб касается моего, дыхание сбитое, горячее.

— Ответь, — приказывает он хрипло, и его серебристые глаза теперь не ледяные, а пылающие. — Ответь, Кошка. Что у вас с ним?

— Ничего! — крик вырывается шёпотом.

Я пытаюсь собрать в кучу расползающиеся мысли, но это невозможно, когда всё внутри дрожит от его прикосновений. Однако через несколько долгих секунд у меня всё же получается выдавить:

— Ничего, мы один раз пообедали вместе, и всё. Он просто друг. Всегда был другом.

Матвей замирает, изучая моё лицо, ищет следы лжи. Кажется, находит только растерянность и то же потрясение, что бушует в нём самом.

Глаза в глаза.

Вместо слов — наше тяжёлое дыхание, одно на двоих.

Мы, не сговариваясь, подаёмся друг другу навстречу. Наши языки снова сплетаются в безумном танце. Руки шарят по его телу, узнают заново. Мурзик не отстаёт: его пальцы безошибочно находят родинку, скользят от неё к другой, затем к маленькому шраму под лопаткой.

Он помнит!

Он помнит моё тело. Спустя столько лет.

— Кошка… Моя дикая, ласковая девочка… —

шепчет он в перерывах между поцелуями, от которых голова идёт кругом, словно я в алкогольном опьянении. Где-то в глубине подсознания бьётся здравая мысль, пытаясь прорваться через это марево: нужно прекратить. В конце концов, у него же кикимора есть! Но я отмахиваюсь от неё, просто позволяю себе раствориться в нашем поцелуе, в наших прикосновениях.

Матвей отстраняется.

— Надо идти.

Я напрягаюсь.

Вдруг становится страшно, что он сейчас уйдёт. Выйдет из квартиры. Оставит меня одну с Милашей и Стёпой. Мне нужно будет улыбаться, поддерживать разговор, но это невозможно. Не после нашего поцелуя!

— Нет, Кать, — Мурзик с лёгкостью догадывается о моих мыслях, — нам двоим надо идти на кухню. Там твоя сестра и Шпара. Уверен, ещё немного — и они начнут ломиться в комнату.

— Да, ты прав.

Я оглядываю свой внешний вид, смятую жадными прикосновениями футболку, которую лучше было бы заменить на новую. Мурзик не даёт: переплетает пальцы наших рук и ведёт к выходу.

Я наивно надеялась, что Стёпа ушёл, но нет…

Он сидит на кухне, пьёт чай, а когда мы появляемся, сканирует нас взглядом. Задерживается на наших сплетённых руках, и в его глазах мелькает боль. Такая острая, что ранит и меня. Чувствую себя предательницей.

Шпара не задаёт вопросов, зато Милаша взрывается:

— Вы что, вместе⁈

— Да.

— Нет.

Мы отвечаем одновременно и смотрим друг на друга. Мила игнорирует мой отрицательный ответ, будто не верит ему. Вскакивает со стула, подходит, останавливается вплотную ко мне. Смотрит в глаза, не желая пропустить и намёка на ложь.

— После всего, что сделала с тобой его семья? Катя, ты действительно готова вот так просто закрыть на всё глаза?

От слов моей сестры атмосфера на кухне меняется. Словно кто-то открыл все окна нараспашку и пустил поток холодного воздуха в нашу квартиру. Я вздрагиваю всем телом, выхватываю руку из захвата Матвея и обнимаю себя в жалкой попытке хоть немного согреться. Матвей бросает короткий взгляд на меня, хочет обнять, но я не позволяю. Отступаю.

Милаша права.

Его семья разрушила мою жизнь.

И хоть Матвей в этом не виноват, но где гарантия, что это не повторится вновь⁈ Нет! У меня только всё начало налаживаться, и я не могу всем рисковать. На кону не только моё будущее, но и будущее Миланы. Я не прощу себя, если по моей вине нам придётся вернуться в наш город.

— Матвей, тебе лучше уйти, — говорю отстранённо.

Черты его лица заостряются. Буквально каждая чёрточка, каждый штрих кричит о напряжении. Но Мурзик не спорит. Едва заметно кивает.

— Наверное, ты права. — Мурзик делает шаг к выходу с кухни, но останавливается, резко разворачивается, впиваясь в меня взглядом, в котором бушует вьюга. — Катя, я не могу вернуть время. Не могу исправить то, что натворила моя мать. Но я верну тебя и больше не отпущу.

Я до боли закусываю губу, чтобы не заскулить от раздирающих меня эмоций.

На кухне повисает тишина. Тяжёлая, что бетонной плитой ложится на плечи. Я из последних сил держусь на ногах, заставляя себя быть сильной.

— Я, пожалуй, тоже пойду, — тихо произносит Шпара.

Я жмурюсь.

Потому что смелости заглянуть ему в глаза у меня нет. Лишь едва заметно киваю.

— Я провожу, — говорит Мила.

И я радуюсь, что она уходит. Оставляет меня одну.

Падаю на ближайший стул и выдыхаю. Прячу лицо в ладонях.

Боже, прошло десять лет!

Десять грёбаных лет, так почему же до сих пор болит в груди⁈ Почему тело реагирует на его прикосновения, а сердце чаще бьётся от его слов? И только разум кричит, что верить нельзя.