Бывший, реанимируй нашу любовь

Глава 11

Не тишина, а ледяная волна накрывает палату после того, как мое имя, произнесённое его голосом, повисает в воздухе. Весь мир встаёт на паузу. Исчезает медицинский персонал, пациенты, работающее оборудование. Всё стирается. Остаёмся только он, я, и пропасть из неотвеченных вопросов между нами.

— Что ты здесь делаешь? — от его тона кожа покрывается мурашками. Мороз проносится под кожей и я обхватываю себя двумя руками.

— Матвей Павлович, давление падает… — раздаётся тихий, чуть виноватый голос медсестры.

Мурзиков отвлекается, я пользуюсь этим мгновением, подхватываю ворох грязного белья, что до сих пор валялся у меня в ногах и вылетаю из палаты. Бельё скидываю в специальное отделение на тележке, откатываю её к одной из палат, а сама скрываюсь в другой. Прижимаюсь спиной к стене. Пытаюсь усмирить частое дыхание, словно я только что пробежала полумарафон. Руку прижимаю к сердцу, что колотится в бешеном ритме.

Прислушиваюсь к оглушающей тишине за стеной, а когда раздаются спешные, уверенные шаги, я забываю как дышать. Осторожно выглядываю и вижу, как крепкая фигура Матвея заглядывает в палату, рядом с которой стоит моя тележка. Он тут же вылетает из неё. Заходит в следующую.

Снова выходит и начинает оглядываться, я тут же прячусь в своём убежище. Ещё сильнее прижимаюсь к стене, в надежде слиться с ней. Прикрываю глаза и начинаю молиться, чтобы он не заметил меня. Не зашёл сюда.

Лёгкий шорох, а следом едва уловимый порыв воздуха. Меня окутывает запахом антисептика, дорого парфюма и его, личного аромата, от которого даже спустя столько лет что-то ёкает внутри.

Лёгкие жжёт, голова идёт кругом, а в ногах появляется слабость.

Боже, какая же я слабачка перед ним.

Сильные руки вовремя меня подхватывают, не дают соскользнуть на пол.

Чувствую, как он рассматривает моё лицо, в то время как я сама не в силах распахнуть глаза и посмотреть на него.

— Кошкина, — Матвей встряхивает меня, будто до конца не верит, что я это я. Ему нужен мой взгляд, чтобы убедиться. И я подчиняюсь. Размыкаю веки, и тону в серебре, которое за считанные секунды тонет во тьме, — что ты здесь делаешь?

Он чуть отстраняется и рассматривает мою зеленую униформу, чуть морщится. Уточняет:

— В таком виде.

— А что не так с моим видом? — гордо вскидываю подбородок, смотрю с вызовом.

— Почему ты санитарка, Кошкина? Ты была лучшей на курсе.

Его слова как злая усмешка.

Слова Матвея повисают в воздухе между нами, острые и колючие, как осколки стекла. «Лучшей на курсе». От этой фразы сжимается всё внутри — горло, желудок, сердце. Она звучит не как комплимент, а как обвинение. Как вопрос, на который у меня нет правильного, достойного его ответа.

«Почему ты санитарка?»

Потому что твоя мать сломала мне жизнь. Потому что я испугалась за сестру. Потому что я выбрала Милану, а не мечту. Потому что после тебя всё пошло под откос, и выбраться на прежний уровень оказалось невозможным. Потому что… Потому что…

Все эти «потому что» роем поднимаются в голове, требуют вырваться наружу, прорваться сквозь ком в горле. Но я закусываю губу до боли, чувствуя вкус железа. И каждое «потому что» проглатываю.

— Жизнь, Матвей Павлович, — говорю я, и мой голос звучит чужим, ледяным, — иногда вносит свои коррективы. Не у всех всё идёт по плану.

Я пытаюсь вырваться из его хватки, но мужские пальцы лишь сильнее впиваются в мои плечи. Он не отпускает. Его серебристые глаза, обычно такие холодные и сосредоточенные, сейчас пылают. В них не просто недоумение — в них ярость. Какая-то первобытная, неконтролируемая злость.

— Какие ещё коррективы⁈ — шипит, наклоняясь так близко, что я чувствую его дыхание на своей коже. — Ты должна была стать хирургом! А ты… что ты здесь делаешь? Мочеприёмники опустошаешь?

Каждое его слово — как пощёчина. Унизительная, оглушающая. Я чувствую, как по щекам ползут предательские горячие волны стыда и гнева. Он видит меня именно такой. Увидел и тут же навесил ярлык. Ничтожество в синей униформе.

— Я делаю свою работу.

Мурзиков недовольно поджимает губы. Снова смотрит на мою униформу как на что-то недостойное.

— Трофимов, — вдруг выдыхает он, и в этом одном слове — целая буря догадок и нового негодования. — Это он тебя сюда устроил. Санитаркой. Он знал, кем ты могла быть, и он… он это сделал.

В его голосе звучит такое презрение к Ивану Платоновичу, что мне хочется закричать. Защитить человека, который оказался единственным, кто протянул руку, когда я была в самой глубокой яме.

— Он помог, — тихо говорю я. — Когда никто другой не помог.

— Помог⁈ — Матвей фыркает, и этот звук полон ядовитой горечи. — Это не помощь, Катя! Это насмешка! Констатация твоего поражения! Он просто поставил на тебе крест, как и все остальные!

От этих слов во мне что-то взрывается. Терпение, страх, осторожность — всё это разлетается в клочья под напором дикой, неконтролируемой ярости. Я делаю резкий рывок и наконец вырываюсь, отскакиваю на шаг, натыкаясь спиной на стену.

— А ты что сделал, Мурзик⁈ — выкрикиваю я, и голос дрожит от нахлынувших чувств. — Ты искал меня? Боролся? Или просто… «Катя уехала, ну и ладно»? Легко осуждать того, кто подал руку, когда ты сам даже не попытался её найти!

Он замирает, будто я ударила его. Вся ярость на его лице сменяется шоком, а потом — чем-то более сложным, болезненным. Его губы плотно сжимаются, в глазах мелькает что-то, что я не могу и не хочу расшифровать.

— Ты сама ушла, — тихо, но с какой-то стальной интонацией говорит он. — Прислала смску про «проблемы дома», а потом в соцсети написала, что выходишь замуж.

— Я не писала.

Мотаю головой.

Не верю.

Всё это происходит не со мной и напоминает сюжет дешёвого фильма. В жизни так не бывает!

— Меня отчислили, дома начались проблемы, меня вынудили пообещать, что сама к тебе не приближусь. Не выйду на связь, но я ждала тебя… Ждала, что ты сам мне напишешь.

— Кому? — Матвей мягко встряхивает меня, — кому ты обещала?

Я отворачиваюсь, стираю слёзы, которые предательски выступили, тыльной стороной ладони грубым, резким движением. Нет. Нет, нет, нет. Я не пойду по этому пути. Не стану раскрывать старые раны, вываливать ему грязь его же семьи. Это не изменит ничего. Только унизит меня ещё больше.

— Забудь, — говорю я, глотая ком в горле. — Просто… забудь. У нас обоих своя жизнь. Ты — успешный хирург. Я… Я делаю то, что могу. Давай просто разойдёмся.

В этот раз у меня получается вырваться из рук Матвея. Только почувствовав долгожданную свободу я не испытываю радости, напротив, где-то рядом с сердцем зарождается сожаление, нанося раны изнутри.

Делаю шаг, чтобы обойти его, чтобы убежать из этой палаты, из этой больницы, из этого кошмара. Но рука Матвея вновь ловит меня — уже не за плечо, а за запястье. Хватка не такая сильная, но неумолимая.

— Нет, — говорит Мурзиков, и в его голосе нет больше ни ярости, ни презрения. Есть какая-то усталая, но железная решимость. — Ничего не забудется, Кошкина. И ничего не закончилось. Ты появилась. И теперь… теперь мы во всём разберёмся.

Он отпускает мою руку, но его взгляд пригвождает меня к месту.

— После смены. Жди меня у выхода.