Четверть века с отвёрткой в руках

14. Попытка конструкторской разработки на закате социализма

Весной 1991 года перспективы моей деятельности в "Прогрессе" стали весьма туманными. И это несмотря на то, что зимой в нашем заведении был большой праздник – в самом конце 1990 года Министерство промышленности средств связи, к которому мы относились, преобразовало наше СКТБ "Прогресс" в НИИ Микроэлектронной аппаратуры "Прогресс". Собственно, внешне это выразилось только в замене вывески рядом с входной дверью, и, возможно, повышением окладов руководству, но статус НИИ в тогдашнем негласном табели о рангах был существенно выше статуса СКТБ, и этого события многие старые сотрудники дожидались давно. Я же не разделял общей радости – во-первых, я не был искушён в тонкостях статусных различий советских инженеров, а во-вторых, тема "Кристалл", по которой я работал, явно пришла в упадок и её закрытие было делом времени. Я же занимался только "Кристаллом" и не был ни разработчиком микросхем, ни САПРовцем, и получалось, что если "Кристалл" закроют, в "Прогрессе" мне делать нечего. Поэтому я искал направление для приложения своих усилий в рамках "Прогресса".

Как-то в начале апреля 1991 года я встретился со своим однокурсником Славкой Титковым. После института его распределили в Подлипки, в НПО "Энергия". Но в то время в речах руководителей партии и государства уже звучало слово "конверсия", и перспективы работы в ракетно-космической отрасли были крайне туманными. Кроме того, Славке пришлось жить в общежитии, что его не слишком радовало. Короче, через год он распрощался с НПО "Энергия", несмотря на необходимость отработать три года по распределению, и устроился работать в научно-производственный кооператив в районе метро "Электрозаводская", откуда ему до дома было ехать всего час. В разговоре с ним речь зашла и о других наших однокурсниках. Славка упомянул Димку Савинова, который трудился в каком-то кооперативе по производству дозиметров. Память о Чернобыле тогда была ещё свежа, и дозиметры пользовались спросом. В основном это были простейшие приборы со стрелочным индикатором, по техническому уровню недалеко ушедшие от первых массовых дозиметров 50-х годов. Но стоили они, тем не менее, довольно дорого, и производство их приносило приличные деньги.

Наличие ключевого слова "деньги" и потенциальная возможность что-нибудь поразрабатывать сразу же сложились у меня в готовую схему. На следующий день я подошёл к Ватагину и сказал: "А почему бы нам не разработать заказную микросхему для дозиметра?" Шеф немного ошалел от такого скачка мысли и стал объяснять мне, что дозиметры – это закрытая сфера, их надо сертифицировать, поверять в Минатоме, где-то брать счётчики Гейгера для них… Я ответил: "Нет, мы будем только разрабатывать микросхемы для дозиметров, а выпускать дозиметры будут другие, и проблемы по сертификации тоже будут не наши. Сейчас дозиметры делаются на примитивных стрелочных приборах или на простейших четырёхразрядных цифровых индикаторах и пяти микросхемах. А мы сделаем специализированную микросхему, которая существенно повысит функциональные возможности прибора, и будем поставлять её производителям дозиметров". Чтобы быть более убедительным, я произнёс ключевое слово "деньги". Шеф призадумался, и после обеда сказал мне: "Надо выяснить, какие заводы выпускают счётчики Гейгера, и через них выйти на производителей дозиметров. Сейчас на ВДНХ как раз проходит какая-то выставка на тему радиационной безопасности, съезди и посмотри". Как раз был конец апреля – пять лет со дня Чернобыльских событий. Не дожидаясь конца рабочего дня, я отправился на ВДНХ.

Выставка, посвящённая пятилетию Чернобыля, проходила в пустынных залах. Дозиметров было представлено много, но информации об их производителях почти не было, в основном только технические характеристики. Я добросовестно переписал названия всех дозиметров и их параметры. После майских праздников я показал это Ватагину. Он тоже не терял времени даром и по своим каналам выяснил производителей счётчиков Гейгера для дозиметров. Оказалось, что во всём СССР их выпускают только два завода – Саранский электроламповый завод и Запрудненский эавод электровакуумных приборов. Московские номера телефонов Запрудненского завода не оставляли сомнений – это именно тот посёлок Запрудня, что расположен в 35 километрах к северу от Дмитрова. Ватагин узнал только фамилию директора – Остапюк Владимир Григорьевич, и телефон отдела кадров.

После долгих обсуждений с Ватагиным нашей стратегии и тактики в переговорах я стал звонить на Запрудненский завод. Подъехать к ним удалось только в начале июля. Завод произвёл на меня сильное впечатление. Во-первых, это было явно градообразующее предприятие – огромная территория завода простиралась "до леса", одних высоченных заводских труб возвышалось не менее пяти штук, к заводу от ближайшей станции "Соревнование" шла отдельная железнодорожная ветка. Во-вторых, завод был режимным – чтобы попасть внутрь, надо было созвониться с проходной по внутреннему телефону с нужным человеком на заводе, он должен был заказать в бюро пропусков пропуск, затем нужно было пройти в бюро пропусков, показать паспорт, получить пропуск, и только после этого снова идти на проходную. Всё это напомнило мне конденсаторный завод в Северозадонске, разве что здесь всё производство явно располагалось на поверхности, а не под землёй. Основной продукцией Запрудненского завода были кинескопы – для телевизоров, для других электронных приборов вроде осциллографов, медицинской аппаратуры, радиолокаторов, но был и спец. цех, где, как я понял, и делались счётчики Гейгера. Я встретился с начальником заводского СКТБ Леонидом Иосифовичем Лернером и высказал ему наши предложения – совместно разработать дозиметр на базе их счётчика Гейгера и нашей специализированной микросхемы (которую ещё предстояло разработать). Лернер отвёл меня на первый этаж в НИО-3 – научно-исследовательский отдел, который разрабатывал опытные образцы электроники на основе заводской продукции. Начальником НИО-3 был Анатолий Николаевич Недзельский – худощавый мужчина лет пятидесяти. Под его началом несколько молодых ребят разрабатывали разные электронные штуки. Поскольку я приехал по поводу дозиметров, речь пошла о них. Мне показали выпускающийся на заводе счётчик Гейгера. Он сильно отличался от тех трубочек с электродами, о которых я читал в книжках. Запрудненский счётчик выглядел как металлическая тарелка (или блюдце) диаметром 45 миллиметров, закрытая слюдяной крышкой. Заполнен он был газом сложного состава, одним из компонентов которого был хлор, поэтому счётчик ещё назывался галогенным. Слюдяное окошко пропускало все виды излучения – альфа, бета и гамма, в отличие от классического счётчика Гейгера. В остальном принцип работы счётчика был тот же – на электроды подаётся высокое постоянное напряжение – порядка 400 вольт, и когда радиационное излучение действует на счётчик, газ в нём ионизируется, и через него проходит какой-то очень слабый ток. Сила тока, проходящего через счётчик, пропорциональна интенсивности ионизирующего излучения. Задача электронной части прибора – создать это высокое напряжение и показать силу тока на приборе, проградуированном в единицах излучения – рентгенах в час, или зивертах. Оказывается, идея сделать прибор на основе счётчика Гейгера прошла в голову не только мне (как странно, не правда ли?!), и на заводе уже был сделан опытный образец цифрового прибора, в будущем планируется массовое производство, но на другом заводе. Мне тут же продемонстрировали этот прибор, имевший странное название "Аргус" – красная коробочка размером 7 на 13 сантиметров с четырёхразрядным цифровым индикатором. Работал приборчик от батарейки типа "Крона", цифровые индикаторы запрудненцы получали из Фрязино, а преобразователь напряжения делали сами на основе индуктивной катушки, но собирались получать пьезоэлектрический преобразователь из Зеленограда. В то время прибор как раз проходил сертификацию в Минздраве. Сертификация проходила с проблемами – в частности, чиновники Минздрава категорически потребовали удалить из описания прибора все упоминания об альфа-излучении. Меня это удивило:

– Ведь хорошо, что прибор меряет и альфа-излучение.

– А вот и нет – ответил мне один из электронщиков, Коля Лапин. – Альфа-излучение – это поток ионизированных атомов гелия, а они поглощаются даже тонким слоем любого материала, например листком бумаги, в отличие от гамма-излучения. На испытаниях под Чернобылем случился казус – срывают клубнику с грядки, измеряют радиацию – всё в норме. Растирают ягодку в ступке – прибор зашкаливает. Потому что в период цветения растения набирают альфа-радиоактивной пыли, а потом вырастает ягода, и слой мякоти поглощает альфа-частицы. А если такую ягодку съесть, то всё окажется внутри организма. Так что наш прибор может испортить хорошую статистику.

Короче, предварительные позиции для продолжения переговоров были обозначены. Я уезжал из Запрудни сильно озадаченный. Всё получалось, как в песне группы "Воскресенье":

И казалось мне, без моих идей

Мир не сможет прожить и дня.

Оказалось, в мире полно людей,

И все умнее меня.

Впрочем, на следующий день, обсуждая с Ватагиным результаты поездки, мы пришли к выводу, что не всё так печально. Конечно, счётчик у Запрудни замечательный, и преобразователь напряжения тоже, а вот функциональные возможности прибора – так себе, в основном из-за того, что используются стандартные микросхемы средней степени интеграции (кажется, 176 серия). А вот если использовать заказную СБИС, то возможности прибора существенно расширятся. Опыт разработки таких микросхем у "Прогресса" был. Если руководство "Прогресса" откажется от разработки (а этого следовало ожидать), то можно задействовать разработчиков через кооператив, такой опыт у нас с Ватагиным был ещё по разработке программного обеспечения для "Кристалла". Осталось придумать, что будет делать наша микросхема для дозиметра, то есть фактически написать техническое задание. Для этого нужно было определить функции будущего прибора, наверное, даже с запасом, чтобы микросхема получилась универсальной. Мы стали строить планы, что разработанную микросхему можно будет продавать и другим производителям дозиметров. Ватагин сказал, что для начала микросхему можно сделать на базовом матричном кристалле 1515ХМ1 – это существенно ускорит и удешевит разработку, потому что у разработчиков в "Прогрессе" большой опыт разработок на нём, а потом, когда схема будет обкатана, сделать полностью заказную микросхему. Можно сделать её на кремнии, а можно на арсениде галлия – эта технология признана военными как радиационно-устойчивая, и тогда наши микросхемы подойдут и военным. Короче, будущее казалось радостным и безоблачным. Мы стали рисовать функциональные схемы, подумали, что в прибор можно встроить и часы – ведь цифровой индикатор есть, а можно ещё сделать логарифмическую шкалу для показания больших уровней радиации. Через некоторое время наша фантазия выдохлась, и мы пришли к выводу, что техническое задание всё же надо согласовать с Запрудненским заводом.

Я стал звонить на Запрудненский завод с целью договориться о новой встрече, теперь уже в расширенном составе, так как Ватагин тоже изъявил желание поучаствовать в переговорном процессе. Я думаю, он тоже понимал, куда всё движется, и искал возможные варианты приложения своих сил. Но о поездке на завод договориться не удалось ни летом, ни в начале осени 1991 года – то Недзельский ушёл в отпуск, то в отпуске был его заместитель Мирошниченко, то у них были какие-то неотложные дела. Всё это создавало ощущение, что запрудненцы не слишком в нас заинтересованы, но и посылать сразу не хотят. В конце концов о поездке удалось договориться только на начало ноября. Сначала я съездил один, а поездка вместе с Ватагиным состоялась только в декабре. Переговоры прошли в конструктивном русле, хотя ни к чему определённому не пришли. Чтобы как-то заинтересовать запрудненцев, Ватагин предложил купить у них партию дозиметров. Но тут возникло сразу несколько проблем: готовых дозиметров на заводе было от силы два десятка, но продать они могли их только по безналичному расчёту организации. Ясно, что через НИИМА "Прогресс" такую операцию проделать не удалось бы – главным образом из-за того, что пришлось бы делиться всей информацией с руководством, чего делать ни Ватагин, ни я не хотели, так как боялись, что тогда просто станем лишними, и все дела будут делаться без нас. В то время все стремились сделать деньги на посредничестве, и поэтому сведения о партнёрах берегли как военную тайну. Мы с Ватагиным не были исключением.

В конце концов Ватагин предложил купить дозиметры через малое предприятие "Инпросистем", возглавлял которое начальник 50-го отдела Аванесов. Вообще-то предприятие было учреждено НИИМА "Прогресс" и базировалось неподалёку – на ул. Черепанова, 22, в квартире, принадлежащей "Прогрессу" как общежитие для командированных. "Инпросистем" занималось тоже посреднической деятельностью, в народе это называется "купи-продай", дела у них шли хорошо, о чём косвенно говорил милиционер, охранявший вход в их помещение. В те времена было модно нанимать в качестве охранников милиционеров, и чем выше звание нанятого милиционера – тем круче. На дверях в "Инпросистем" стоял старший лейтенант.

В Запрудне нам пообещали продать дозиметры после Нового года, в январе 1992-го. В конце декабря мне принесли уведомление об увольнении по сокращению штатов, но я мог работать в "Прогрессе" ещё два месяца, чем и занимался, делая свои дела – дважды уволить за нарушение трудовой дисциплины меня не могли. Я съездил в Запрудню и отвёз гарантийное письмо. Дозиметры тогда стоили 600 рублей, и Ватагин лично отнёс в "Инпросистем" счёт примерно на 10 приборов. Получать дозиметры я поехал уже в конце января. Сначала надо было подписать бумаги в отделе сбыта, который находился в здании бывшего детского сада на площади перед заводом. Пока начальник отдела сбыта изучал мои бумаги, в дверь заглянул растрёпанный мужик, по виду явно командированный. И действительно, выяснилось, что он из Мурманского телеателье, приехал за кинескопами. Начальник отдела сбыта сказал, что бумаги готовы, можно подгонять машину к складу. Мужик помахал объёмистым пакетом, который перед этим держал за спиной: "Рыбка тут наша, с Севера". Начальник отдела выдвинул нижний ящик стола (в нём перекатывалась бутылка коньяка), и показал на него глазами. Мужик аккуратно положил туда свой пакет, схватил свои бумаги, радостно крикнул "Спасибо!" и побежал к своему грузовику. Похоже, процедура сбыта готовой продукции на заводе была отработана до автоматизма. Я озадачился – я-то приехал с пустыми руками. Но всё оказалось не так страшно – начальник отдела сбыта позвонил на склад, долго выяснял, что это за штука такая – "Аргус", и действительно ли завод эту штуку выпускает, после чего подписал мне накладные. Получать приборы надо было на территории завода. Сам я ни за что бы не нашёл помещение склада, и Недзельский повёл меня. Сначала мы прошли через весь корпус, где располагался НИО-3, потом вышли на улицу и пошли по заснеженной территории между многочисленных производственных корпусов, периодически отпрыгивая в сугробы от проезжавших погрузчиков. Больше всего меня поразили многочисленные стеллажи с заготовками для кинескопов – стеклянными горловинами, стоявшие вдоль дороги и засыпанные снегом. Недзельский пояснил, что заготовки они получают с Московского завода. Но почему они хранились на улице под снегом, я так и не понял – то ли это был этап технологического процесса, то ли пример бесхозяйственности. В конце концов мы подошли к одному из корпусов, поднялись по металлической лестнице этаж на четвёртый и ещё минут пять разыскивали кладовщицу.

На следующий день я привёз Ватагину сумку с дозиметрами. Оказалось, он уже провёл работу по сбыту среди сотрудников "Прогресса", и даже получил вперёд деньги за несколько приборов. Деньги надо было внести в кассу "Инпросистем". Вид денег вселил в нас оптимизм. Ватагин намекал, что он говорил с Аванесовым, и тот обещал финансирование разработки нового дозиметра. Теперь надо готовить техническое задание. Чтобы уточнить параметры будущего прибора, а также получить потенциальных заказчиков, Ватагин предложил съездить в Курчатовский институт, там у него были какие-то знакомые, и процесс организации переговоров он брал на себя. Ещё он предложил сделать для прибора заказной ЖК-индикатор, а чтобы с чего-то начать, взять за основу подложку от ЖК-индикаторов для карманной электронной игры "Ну, погоди!" (очень популярная электронная игрушка того времени, "Тетрис" появился позднее). Эти индикаторы делали в Зеленограде, где у Ватагина было много знакомых ещё с институтских времён. Сначала решили съездить в Курчатовский институт.

Холодным февральским утром мы с Ватагиным встретились у метро "Октябрьское поле" и двинулись в сторону Курчатовского института. Я раньше в тех краях не бывал, и когда мы оказались у ничем не примечательного квартала кирпичных зданий архитектуры 50-х годов, я не сразу понял, что мы уже на месте. Нам уже были заказаны пропуска. На проходной я протянул вахтёру разовый пропуск и паспорт. Вахтёр сильно отличался от дедов-отставников из "Прогресса" – это был крепкий мужчина средних лет в униформе. Он молча взял у меня документы, долго изучал их, потом убрал куда-то в ящик, нажал на педаль вертушки и кивнул головой. Я вопросительно поглядел на Ватагина, который, похоже, бывал в местах и покруче. Тот сказал: "Паспорт отдадут на выходе, здесь так принято". Мы прошли по улице к одному из корпусов, который внешне выглядел как обычный пятиэтажный кирпичный дом. Внутри интерьер тоже несильно отличался от добротной коммуналки – длинный коридор, высокие потолки, белые матовые шары светильников. Обстановка напоминала 50-е годы, наверное, тогда это здание и построили. В лаборатории, где занимались дозиметрами, к нам отнеслись снисходительно – мне показалось, с нами так долго общались, потому что больше им заняться было нечем. У них уже был свой опытный образец прибора, сделанный то ли для военных, то ли для Минатома – во всяком случае, корпус прибора был массивный и явно не боялся ударов. Ватагин пытался их заинтересовать нашей гипотетической микросхемой для дозиметра. Они вежливо слушали, кивали, задавали уточняющие вопросы. Похоже, они считали нашу будущую микросхему детской игрушкой, но не хотели нас обижать. Мы же считали, что говорим с потенциальными заказчиками. Вообще атмосфера в лаборатории как-то неуловимо намекала: все эти дозиметры и микросхемы – ерунда. Собственно, такая атмосфера в то время была по всей стране.

Следующий наш визит намечался в Зеленоград, по поводу изготовления ЖК-индикатора для нашего предполагаемого дозиметра. Ватагин предложил поехать на автобусе от метро "Речной вокзал". На остановке я увидел довольно длинную очередь, но Ватагин успокоил: "Очередь двигается быстро". Я послушно встал в конец очереди, и тут до меня дошло – эта очередь на посадку в автобус! Не толпа, как на обычной остановке, где каждый прокладывает себе дорогу локтями и сумкой, а именно аккуратная очередь. Это было необычно. Автобусы действительно подходили часто, и меньше чем через час мы уже выходили на площади Юности. Я раньше в Зеленограде никогда не был, в отличие от Ватагина, у которого здесь прошла студенческая юность. Владимир Павлович возбуждённо показывал по сторонам, рассказывая мне, какое здание построили сначала, а какое после. Похоже, с Зеленоградом были связаны его лучшие воспоминания. Потом мы поехали на городском автобусе куда-то на окраину, в сумерках я уже смутно ориентировался в пространстве. Конечная остановка автобуса была на площади, вокруг которой возвышались корпуса промышленных предприятий явно электронной направленности. Мы направились к одному из них. Там мы встретились с солидным мужчиной лет 50-и, я не помню его имени-отчества, но, кажется, это был один из заместителей директора этого заведения. Держался он довольно просто и доброжелательно, Ватагина он не знал лично, но у них было много общих знакомых. Ватагин сразу перешёл к делу. Наш собеседник оживился. Да, они делают индикаторы для игры "Ну, погоди!", да, на основе его сделать другой индикатор очень просто, надо только изменить шаблоны. Это если изменять размер стеклянной подложки, то работы было бы много, а так это займёт несколько дней. Ватагин стал спрашивать конкретные вещи – объём первой партии индикаторов, стоимость шаблонов, как это всё оформить на уровне договоров, форма оплаты. Тут наш собеседник немного стушевался и сказал: "Сейчас подойдёт товарищ, он занимается этими вопросами. Мы тут организуем электронную биржу, и он этим командует". Ватагин стал расспрашивать о каких-то общих знакомых, и минут через десять действительно подошёл товарищ биржевик. Это был молодой человек ненамного старше меня, но в строгом костюме с галстуком (я тогда постоянно ходил в свитере), держался он довольно важно, лицо его имело надменно-деловое выражение, которое тогда как раз входило в моду. Широким жестом он пригласил нас в кабинет, который, насколько я понял, принадлежал нашему предыдущему собеседнику. До этого мы сидели в фойе. Товарищ биржевик уселся на кресло за широким столом, а наш предыдущий собеседник устроился рядом на стуле и вкратце изложил наши предложения. Биржевик стал рассказывать, что вот сейчас они организуют биржу для торговли электронными компонентами, а вот когда они её организуют, а это будет вот-вот, то дела пойдут, заказов много и т. д. и т. п. Послушав немного о перспективах электронной биржи, Ватагин решил всё же вставить слово и рассказал о нашем предполагаемом дозиметре, который тоже можно было бы продавать на этой самой бирже. Хозяин кабинета, сидя в сторонке на стуле, смотрел на это всё молча и как-то печально. Биржевик как-то поскучнел, услышав о наших дозиметрах, видимо, его больше интересовала торговля на бирже вообще, чем продажа дозиметров, которые ещё предстоит сделать. Потом он немного подумал, порылся в шкафу у себя за спиной и достал какой-то пластмассовый блочок с цифровым индикатором на торце: "Мы тут тоже разработали устройство и собираемся налаживать его серийное производство. Это автоматический определитель номера для телефона, он подключается к телефонному аппарату". Очевидно, в этом месте мы должны были открыть рты на этот выдающийся образец приборостроения, но к тому времени я уже бывал на Тушинском радиорынке и телефоны с АОНами видал. Тогда изготовлением АОНов подрабатывали многие радиолюбители, это было очень популярное изделие, и изготовление АОНов уже переходило в индустриальную стадию – на радиорынке продавались готовые комплекты для сборки телефонов с АОНами. Все АОНы, которые я видел до этого, было встроены в телефонный аппарат. Здесь же нам демонстрировали поделку радиолюбительского уровня, преподнося это как достижение крупного научного учреждения. Я был в недоумении – нас держат за дураков или же этот биржевик думает, что это действительно круто? Биржевик тем временем опять вернулся к рассуждениям о перспективах их биржи. Я показал Ватагину на часы – уже был шестой час вечера. Из Зеленограда я поехал один на электричке, Ватагину было удобнее ехать на автобусе. Посещение советской "Силиконовой долины" оставило у меня противоречивые впечатления, и меня одолевали нехорошие предчувствия.

Эти предчувствия сбылись спустя несколько дней, но неприятности пришли с неожиданной стороны. Я приехал в "Прогресс" и зашёл в наш кабинет. Мой стол стоял рядом со столом Ватагина, но до окончательного моего увольнения оставалось несколько дней, и все свои вещи я уже забрал. Ватагин был в комнате один. Он как-то нерешительно начал: "Я вчера был у Аванесова в "Инпросистем". Он не хочет связываться с дозиметром – говорит, что это смешные объёмы и неясные перспективы. Они сейчас торгуют лесом. Конечно, что такое разработка дозиметра по сравнению с составом брёвен? Короче, он денег на разработку не даст". Конечно, я думал, что так может произойти, но всё равно это было неожиданно. Ватагин уткнулся в свои бумаги. Я посидел немного за своим пустым столом и ушёл. Кажется, я слишком сильно закрыл за собой дверь.

Дома я рассказал всё Лене. Она была полностью в курсе нашей затеи с дозиметром и даже рисовала эскизы внешнего вида нового прибора. Прекращение работы по дозиметру было ударом по нашему энтузиазму – всё же мы занимались этим с апреля 1991 года по февраль 1992 года. Конечно, это было не единственным нашим увлечением в то время, но мы возлагали на эту затею большие надежды. Наше мнение было единодушным – затея была перспективной и реализуемой, но всё разбилось о позицию "40-летних" (мы тогда были "20-летними"). Они хотели только делить деньги, сами при этом не вкладывая ничего. Да и вряд ли они смогли бы что-нибудь разработать. Чуть позже я разговаривал с Иосифом Кельманом – к 1994 году в 60-м отделе, разрабатывавшем в своё время "Кристалл", остался только он и начальник отдела Костычев. Тогда директор НИИМА "Прогресс" В.Г.Немудров преобразовал их в отдел маркетинга и поручил найти покупателей на ранее разработанные в "Прогрессе" микросхемы. Собрав всю информацию, Иосиф пришёл в ужас – из 100 проектов до опытных образцов было доведено 20, из них работал в соответствии с техническим заданием только один. Вскоре Иосиф уехал на ПМЖ в Нью-Йорк. Но ещё до этого наше с Леной мнение о советской науке было безнадёжно испорчено, и именно этой историей с дозиметром. Для себя я сделал вывод, что жизнеспособную структуру на основе советских научных учреждений сделать невозможно, в лучшем случае можно использовать только помещения и оборудование, а ещё лучше – сделать всё "с нуля".

Некое продолжение история с дозиметром имела спустя год – в апреле 1993 года, возвращаясь с Митинского радиорынка, я в электричке встретил Колю Лапина – одного из электронщиков, работавших в НИО-3 в Запрудне, когда я там бывал. Теперь он оттуда уволился и зарабатывал на жизнь, ремонтируя частным образом телевизоры. Он рассказал, что линию по производству галогенных счётчиков демонтировали, и Запрудня их теперь не производит. Якобы это было сделано по приказу сверху под предлогом конверсии. Да и кинескопы завод тоже не делает – завод встал, народ разбегается, вот и он уволился. Почему-то меня это несильно удивило.