Чудо из девятого цеха

Глава 21

Пользуясь тем, что они приехали налегке, на вокзале они первыми выскочили из вагона, и быстро покинули вокзал, а там и дошли до остановки. Ехать было долго — почти полтора часа. Марья сидела у Алексея на руках, и он, обнимая её, одновременно и наслаждался возможностью прикасаться, вдыхать запах её волос, чувствовать приятную тяжесть её тела, и не мог поверить до конца, что всё это реальность. Он, простой парень, ещё пару месяцев назад мечтавший только о том, чтобы Таня вернулась к нему, обнимал полубогиню, способную одним щелчком пальцев стереть с лица земли этот автобус…

— Ты не простой парень, — шепнула ему Марья. — Не стоит себя недооценивать.

Потом они шли от автобусной остановки по серому, утоптанному в снег и соль асфальту. Спальный район дышал тишиной буднего рабочего дня — редкие прохожие, заледеневшие детские площадки, однообразные панельные коробки под низким свинцовым небом, но ведя Марью за руку, Алексей остро ощущал, что он привёл с собой чудо.

Хрущёвка, в которой он вырос, стояла чуть в глубине квартала, её стены покрылись тёмными подтёками времени. Алексей набрал код подъезда — тот же, что и двадцать лет назад. Скрипнула дверь.

— Здесь ты вырос? — Марья с интересом озиралась.

— Да, — он улыбнулся. — Всё детство на той площадке провёл.

Дверь на площадке пятого этажа открылась почти сразу, будто их действительно ждали. Людмила Сергеевна стояла на пороге, невысокая, в простом домашнем платье, на лице время высекло морщины глубже, чем следовало её годам. Её глаза, такие же карие, как у Алексея, широко раскрылись при виде сына, но теперь он сразу заметил, что кроме радости в них надёжно поселился страх.

Взгляд её скользнул по Марье, задержался на её спокойном, открытом лице, и Людмила Сергеевна не спросила «кто это». Она молча отступила, пропуская их внутрь.

Квартира была маленькой, чистой до стерильности. На стенах — старые фото Алексея в школьной форме, на серванте — пустая хрустальная ваза, подаренная кем-то сто лет назад, в которую Алексей регулярно ставил цветы, которые покупал у бабушек у метро.

— Садитесь, — тихо сказала мать. — Я чай поставлю.

Они сидели за кухонным столом, Марья молча разливала чай по фарфоровым чашкам с позолотой, Людмила Сергеевна смотрела на свои руки, сложенные на коленях.

— Мам, — начал Алексей, но она перебила его, не поднимая глаз.

— Я знала, что наследие отца однажды в тебе проснётся. Теперь ты всё знаешь, верно?

Алексей кивнул.

— Он пришёл на святки, — начала рассказывать мама, глядя куда-то в стену, будто там шёл старый, страшный фильм. — Такой красивый… что аж страшно. Глаза как у волка, жёлтые. И в нём была такая сила, у меня аж ноги подгибались. Я была молода, глупа, польщена вниманием. Казалось, это сама судьба, он такие слова мне говорил, — она сделала глоток чая, её рука дрожала, и чашка звенела о блюдце. — Он пробыл со мной три дня, а потом исчез, будто и не было. Оставил только тебя. Сначала я ревела, конечно, думала, что с ним что-то случилось. А потом ты родился, матерью-одиночкой, да ещё и в конце девяностых, было очень несладко, но когда я на тебя кричала, от усталости и отчаянья, у тебя глаза жёлтыми становились и то хвост, то уши появлялись. Тогда-то я и поняла, кто ж навестил меня. Всю жизнь я пыталась спрятать тебя, Лёшенька. Сделать тебя незаметным. Отдала в самую обычную школу, ругала, когда ты лазил по деревьям или прыгал с высоты. Одобрила Таню… — она горько усмехнулась. — Не потому что она тебе пара. А потому что она была воплощением всего обыденного. Квартира, работа, дети — я думала, это как бетонная плита, придавит в тебе всё… то.

Она наконец подняла на сына глаза, полные бездонной вины и застарелой боли.

— Прости меня. Я лгала тебе всю жизнь. Я крала у тебя правду, потому что боялась. Боялась, что узнаешь — и потянешься к нему. Или что он, почуяв, придёт и заберёт тебя. Я была плохой матерью.

Алексей встал, подошёл к ней, опустился на колени рядом со стулом и взял её холодные руки в свои.

— Мама, — сказал он твёрдо и очень тихо. — Ты была матерью, которая двадцать лет стояла на пороге, чтобы защитить сына от дракона. Ты не крала правду. Ты покупала мне время. Чтобы я вырос, чтобы стал сильнее. Смотри же теперь, — он обернулся к Марье. — Марья не просто моя девушка, она — воительница, дочь Деда Мороза. С ней я ничего не боюсь.

Людмила Сергеевна перевела взгляд на Марью. Та не улыбалась, не пыталась выглядеть милой. Она просто смотрела на свекровь прямым, ясным взглядом, в котором читалась нечеловеческая сила и, что важнее, понимание той цены, которую заплатила эта женщина.

— Он теперь под моей защитой, Людмила Сергеевна, — сказала Марья, и её голос прозвучал в тесной кухне как колокол — негромкий, но чистый, наполняющий пространство. — И под защитой моего отца. Тот, кого вы боялись, теперь должен бояться нас.

Что-то дрогнуло в замкнутом, скованном страхом лице Людмилы Сергеевны. Морщины вокруг глаз сгладились. В её потухших глазах, в самой их глубине, куда не добирался свет двадцать лет, дрогнула и разгорелась крошечная, но яркая искорка той надежды, которую она вычерпала из себя до дна, пытаясь сохранить сына.