Долгая дорога домой

Глава двадцать вторая

Как только за спиной лязгнула дверь, Элен поняла, что зря не сбежала.

Монахиня провела их с мадам Соз в небольшую мрачную приемную, где стояли стол, два стула с прямыми спинками и продавленный диван. Сообщив, что мать-настоятельница скоро придет, монахиня вышла.

Они сели по разные стороны стола, и Элен посмотрела на мадам Соз большими перепуганными глазами.

— Мадам, не оставляйте меня здесь, пожалуйста! — взмолилась она. — Мне тут не нравится, я хочу домой.

— Я знаю, — ответила Агата. — И как только мы найдем твоих родителей, ты сразу же отправишься к ним.

А что еще она могла сказать?

Прошло почти десять минут, и наконец дверь открылась, пропуская мать-настоятельницу. Это была крупная женщина, а в черном облачении, подвязанном на поясе, в накрахмаленном белом чепце, вздымавшемся на голове как крылья большой птицы, она казалась еще выше и шире. На узком лице птичьим клювом торчал нос, к которому почти примыкали близко посаженные глаза. Остановившись в дверях, она оценивающим взглядом окинула посетительниц и только после этого вошла их приветствовать.

Мадам Соз тут же вскочила и исполнила нечто вроде полуреверанса.

— Доброе утро, матушка, — сказала она.

— Вы мадам Соз, если я не ошибаюсь? Да будет утро добрым и для вас. — Посмотрев на Элен, которая осталась сидеть, настоятельница добавила: — Встань, дитя! Что за невоспитанность!

Элен неохотно поднялась, глядя себе под ноги, и не произнесла ни звука.

Мать-настоятельница обернулась к мадам Соз:

— Кто эта девочка? И почему вы привели ее ко мне?

— Это Элен Сен-Клер, ответила Агата. — Она потеряла сознание в церкви, и отец Тома нашел ее в таком состоянии. В настоящий момент ее родных нет в городе, и ей нужно где-то жить. Отец Ленуар просит вас принять Элен на те несколько недель, которые нам понадобятся, чтобы связаться с ее родителями, и тогда они за ней приедут.

Преподобная мать оглядела Элен без всякой приязни.

— Она не похожа на тех детей, которым мы должны давать приют, — сказала она. — Наш дом — для неимущих детей, и мы не можем предоставлять стол и кров детям, которых родители просто потеряли.

— Отец Ленуар предполагает, что, когда ее родители за ней приедут, они будут более чем рады возместить любые издержки, которые вам придется понести, заботясь о ней.

Глаза монахини алчно вспыхнули, но произнесла она следующее:

— Но что, если они не приедут? А может, и вообще никогда не объявятся.

— Тогда она окажется как раз из числа тех детей, о которых вам надлежит заботиться, поскольку будет неимущей.

Преподобная мать поджала губы и обратилась к Элен:

— А ты, дитя? Что ты сама можешь сказать?

Элен посмотрела на мадам Соз с немой мольбой в глазах, но та отвернулась, и девочка лишь тихо пролепетала:

— Ничего, преподобная мать.

— Ну, тем лучше, — изрекла монахиня. — Что ж, я приняла решение: ты, Элен Сен-Клер, можешь пожить здесь, пока мадам Соз и отец Ленуар не найдут твоих родных. — Это было сказано так, будто делалось невероятное одолжение. — Но учти, тебе придется отрабатывать потраченные на твое содержание деньги, как и всем остальным.

Элен посмотрела на нее исподлобья. Она уже ненавидела эту женщину в черном платье и разлетающемся головном уборе.

— Я не хочу тут жить! — воскликнула она с вызовом. — Я хочу домой!

— А поскольку сейчас у тебя дома нет, ты должна быть благодарна за тот, который я тебе предлагаю, — отрезала монахиня, а затем повернулась к Агате Соз: — Вам пора, мадам. Сестра Габриэлла вас проводит, а этот ребенок поступает в мое распоряжение. — И она так крепко сжала Элен руку, что пальцы вдавились в кожу. — Пойдешь со мной, девочка.

Резко дернув упирающуюся Элен, она заставила ее идти с ней вместе к двери. Последнее, что успела увидела увидеть Агата, было бледное, обернувшееся к ней лицо Элен Сен-Клер и на нем — страдание, страх и обида человека, которого предали. И дверь закрылась.

В комнату вошла сестра Габриэлла и повела Агату к выходу.

— Не волнуйтесь, мадам, — сказала она. — Преподобная мать быстро приведет ее в чувство.

«Вот именно этого, — подумала Агата, направляясь обратно к дому причта, — я больше всего и боялась».

Тем временем мать-настоятельница отвела Элен к себе в кабинет и стала, как выразилась привратница, «приводить в чувство», заставив полчаса простоять в углу лицом к стене, положив руки на голову.

— Вот что, Элен, — сказала она после, — я буду говорить с тобой как с разумной девочкой. Подойди и встань передо мной.

Элен с облегчением опустила руки и встала перед большим столом, за которым сидела монахиня.

— У нас в приюте Святого Луки есть весьма определенные строгие правила, которым все подчиняются беспрекословно. Одно из них — не пререкаться. — Она сверлила Элен немигающим взглядом, будто провоцируя нарушить это правило прямо сейчас. — Всем приказам ты будешь подчиняться немедленно и без обсуждений или споров. Дети, нарушающие правила, подвергаются суровым наказаниям, запомни это. Надеюсь, ты меня понимаешь.

Элен не ответила, и монахиня, взяв со стола указку, стукнула ею по столешнице.

— Понимаешь?!

Элен кивнула.

— Когда я к тебе обращаюсь, ты должна ответить: «Да, преподобная мать». — Монахиня подняла брови: — Ты понимаешь меня, Элен?

Элен, сглотнув слюну, с трудом выговорила:

— Да, преподобная мать.

— Хорошо, — бросила настоятельница и позвонила в медный колокольчик, стоящий на столе.

Тут же в дверь постучали, и на пороге появилась еще одна монахиня.

— Это сестра Маргарита, — сказала преподобная мать. — Она отведет тебя туда, где ты будешь есть, спать и работать.

Сестра Маргарита вывела Элен из кабинета, и они пошли по длинному коридору, в конце которого располагалась какая-то дверь.

— Коридор ведет непосредственно в приют. Из-за этой двери ты будешь выходить только тогда, когда за тобой пошлют. Поняла?

— Да, сестра, — тихо пробормотала Элен.

— Молодец.

Монахиня открыла дверь и подтолкнула девочку к новой жизни, если это можно было назвать жизнью.

Первое, что почувствовала Элен, войдя, был сильный и неприятный запах: смесь вареной капусты, сырого белья и чего-то еще, что только предстояло узнать. Элен шла за монахиней по новому коридору, потом вверх по лестнице.

— Спальня девочек здесь, — сказала сестра Маргарита, заходя в длинное и узкое помещение, — а спальня мальчиков этажом выше.

Вдоль тускло-коричневых крашеных стен стояли железные кровати, пятнадцать штук. На каждой лежал тонкий соломенный матрас, а в ногах на табуретке — сложенное серое одеяло. Простыней и подушек не было.

— Вот твоя кровать. — Монахиня указала на ближайшую к двери.

— Почему она без одеяла? — спросила Элен.

— Это была кровать Эллы, которая вчера умерла, — небрежно объяснила сестра. — Из одеяла ей сделали саван. Я тебе другое найду.

Элен, сжавшись, отпрянула от кровати, и сестра Маргарита хмыкнула:

— Не будь дурой, девочка. Люди то и дело умирают в кроватях. А теперь вот что: мы тут все работаем, на кров и пишу зарабатываем. Пора и тебе потрудиться.

Остаток дня прошел как в тумане. Сестра Маргарита отвела Элен вниз, в просторную кухню, где готовилась еда для приюта и монастыря. Она представила девочку сестре Барбаре в качестве замены усопшей Эллы, и Элен было поручено начистить ведро картошки. Дома Элен приходилось видеть, как картошку чистит Арлет-та, но девочка не понимала, насколько эта работа тяжела. Картошка в ведре никак не убывала, как ни скребла ее Элен тупым ножом, и вскоре ее руки покраснели и саднили от холодной воды и непривычных движений.

— Девонька, веселее! — подгоняла ее сестра Барбара. — Можно подумать, ты никогда раньше картошки не чистила!

Обед, состоящий из водянистого супа с редкими кусочками неопределимого мяса, куска хлеба и маленького квадратика твердого сыра, проходил в трапезной, и дети ели вместе с сестрами. Разговоры никакие не велись, все слушали послушницу в сером облачении и скромном чепце, которая, стоя у кафедры, читала вслух отрывки из Библии.

Элен, хлебая суп и заедая его хлебом с сыром, воспользовалась возможностью рассмотреть коллектив, частью которого теперь стала. Монахини сидели с одного края комнаты, мать-настоятельница — в центре, за столом, установленным на возвышении. Детей усадили по двенадцать человек за стол с противоположной стороны.

На всех девочках были мышиного цвета платья, волосы собраны в хвост на затылке и перевязаны лоскутом серой ткани. Немногочисленные мальчики одеты в куртки и мешковатые брюки. На лицах тех и других, бледных и осунувшихся, оставила свой след тяжелая и трудная жизнь.

Элен заметила, что ребята пьют суп из мисок, не ставя их на стол, пока не осушат. Она видела, как они жадно поедают хлеб, иногда макая его в суп, чтобы он стал мягче, как заталкивают в рот сыр, будто он может исчезнуть раньше, чем они его проглотят. И тут Элен совершила ошибку: она положила остаток своего хлеба на стол, чтобы двумя руками поднять суповую миску. А когда захотела снова взять хлеб, его уже не было — он исчез во рту сидевшей рядом девочки.

— Эй! — крикнула Элен, и в трапезной мгновенно повисла мертвая тишина, все обернулись посмотреть, кому это хватило дерзости здесь кричать. Краска бросилась Элен в лицо, она опустила голову, уставившись в стол.

Произнеся в конце трапезы благодарственную молитву, мать-настоятельница, не вставая с кресла, подозвала к себе сестру Барбару.

— Сестра, будьте добры приструнить ребенка, нарушившего нашу трапезу, — велела она ей.

В кухне сестра Барбара схватила Элен за плечи и крепко встряхнула.

— Дура! — взвизгнула она. — Дура ты! Ешь и молчи! Первый день, а ты уже устраиваешь дебош! Еще раз посмеешь — выпорю! Попробуешь у меня ивняка.

— Поняла, бестолковая, или нет? — злобно глядя на Элен, спросила монахиня.

— Поняла, сестра, — ответила Элен, гадая, что это за «ивняк», и не желая его пробовать.

Оглядывая посудомойку, Элен заметила воровку, которая ей ухмыльнулась, отскребая кастрюлю.

«Я твое лицо запомню, — подумала Элен с яростью. — Уж теперь-то я тебя не забуду!»

Приготовление ужина шло в молчании, лишь иногда девочки коротко перешептывались, и только тогда, когда сестра Барбара и ее помощница, сестра Алиса, не могли услышать. Одна девочка, во время обеда сидевшая возле Элен за столом, улыбнулась ей сочувственно. Показав на воровку, она тихо сказала: — Это Аннетта.

Ужин был подобен обеду, только без сыра. После него кухню прибрали и вымыли, а потом детей собрали в часовне для вечерней молитвы на сон грядущий.

Придя в спальню, Элен увидела, что кровать, которую ей было велено занять, по-прежнему без одеяла, только ночная рубашка из грубой хлопковой ткани лежит, сложенная, на табурете. Она смотрела, как другие девочки занимают очередь в туалет в дальнем конце спальни, и когда туда вошла Аннетта, Элен подскочила к ее кровати и, глянув на удивленные лица тех, кто уже лежал, схватила одеяло. Завернувшись в него, она легла на кровать умершей Эллы, а теперь свою, и притворилась спящей.

Вернувшаяся из туалета Аннетта переполошилась: куда делось одеяло? Шепоты, смешки, и вдруг — тишина: в спальню вошла сестра Маргарита. Оглядев комнату, она увидела, что Аннетта сидит на своей кровати в ночной рубашке, но одеяла у нее нет. У остальных, в том числе у новенькой, одеяла есть. Сестра Маргарита вспомнила, что не выдала той одеяло, как обещала, значит, девочка, взяв свою судьбу в собственные руки, украла одеяло у Аннетты. Надо было бы ей за это как следует всыпать, но сестра Маргарита не могла рисковать. Если в спальне в столь поздний час разгорится скандал, мать-настоятельница сочтет ее виноватой не меньше, чем девчонку. Что с новенькой хлопот не оберешься, сестре Маргарите стало ясно еще тогда, когда она забирала девчонку из кабинета настоятельницы. По дерзким глазам определила. Смирения в этих глазах не было и в помине.

«Потворствовать ей нельзя, — подумала она, посылая Аннетту в кладовую за новым одеялом. — Нужно контролировать новенькую построже, иначе она нас всех подведет».

Когда Элен уже почти засыпала, она вдруг почувствовала, что кто-то сел на край ее кровати. Вглядевшись в темноту, она увидела бледное лицо девочки, стащившей хлеб.

— Ты мое одеяло украла! — шепнула Аннетта.

— А ты мой хлеб! — огрызнулась Элен.

Послышался приглушенный смех:

— Ага, но ты его обратно не получила, а одеяло мне дали новое! Так что победа моя. — Она наклонилась и, почти касаясь уха Элен, тихонько произнесла: — Ты поосторожней, новенькая, а то по-настоящему попадешь в беду. Понимаешь?

Элен не понимала, но можно было предположить.

Аннетта ушла, и в спальне слышались лишь посапывание и похрапывание тридцати девочек. Однако с Элен сон слетел, и мысли в голове кипели. Сколько же ей придется оставаться в этом жутком месте?

В горле стал собираться комок, слезы наворачивались на глаза, но Элен твердо решила не плакать. Пользы от этого не будет, а про нее скажут, что она плакса. Нет, плакать она не будет, а лучше всю свою энергию направит на поиски пути к бегству из этой тюрьмы. Если Жанно, Поль и Мартышка могут прожить на улицах, то она тоже сможет. А потом обязательно найдет дорогу домой, спрячется там и дождется маму и папу.

Следующее утро началось с молитвы в часовне, потом всем детям было выдано задание. Элен послали в прачечную.

Там было жарко, парно, на больших каменных плитах кипели огромные медные чаны с грязным бельем. Младшие девочки поддерживали огонь, подкладывая сухие дрова, чтобы жар не спадал. Девочки постарше, возраста Элен, длинными палками шевелили белье в этих чанах, переворачивая его в мыльной воде. Элен тоже получила такой шест, и Аннетта ей рассказала, что делать.

— Близко не подходи, — предупредила Аннетта. — А то кипятком плеснет.

Элен была очень осторожна. У нее только-только начали сходить синяки, а для бегства ей нужно было быть здоровой.

В тяжелых бесконечных трудах прошла неделя. Каждый день был похож на все прочие, и Элен потеряла счет времени. О школе вопрос не возникал. Когда она рискнула спросить у сестры Маргариты, будут ли уроки, та рассмеялась лающим смехом.

— Это еще за каким лешим? Что тебе толку от чтения и письма?

— Читать и писать я умею, — ответила Элен.

— Вот прямо и умеешь? Ну так тебе это больше не пригодится. Судомойкам нет нужды в книжном учении, — добавила она и, занявшись уже чем-то другим, закончила: — Носятся с этим чтением…

«А ты читать не умеешь, — вдруг догадалась Элен. — И писать тоже».

Почему-то ей это было приятно.

Настало воскресенье, и детям выдали чистую одежду, чтобы надеть ее в церковь. Собственную одежду у Элен забрали в то же утро, как сюда привели, и сейчас она ходила в том же сером платье, что и все приютские девочки. Ткань была грубой и шершавой, от нее чесалась кожа, но ничего другого не было.

После завтрака и уборки всех построили в две колонны, вывели через задние ворота монастыря и вот так, парами, повели за полмили в церковь к торжественной мессе. Элен оказалась в паре с Аннеттой и по дороге поглядывала в узкие переулки, отходящие от площади, и во дворы. Если действовать быстро, то наверняка можно вырваться из рядов и исчезнуть в путанице улочек… Интересно, Аннетта когда-нибудь думала о побеге? Кажется, во время пути можно было тихо разговаривать, и Элен спросила:

— Аннетта, ты никогда не думаешь насчет того, чтобы сбежать из приюта?

Аннетта поглядела удивленно.

— Зачем? — спросила она вместо ответа. — И куда?

— Домой? — осторожно предположила Элен, и Аннетта расхохоталась.

— Мой дом тут. А другого никогда и не было. Моя мать, уж не знаю, кто она, оставила меня на крыльце монастыря в корзине. — Театрально закатив глаза, она добавила: — Я дитя позора!

Элен не очень понимала, что такое дитя позора, но показывать свое незнание не хотела. Поэтому кивнула со словами:

— Прости, я не знала.

— Ерунда, — пожала плечами Аннетта, но ничего объяснять не стала, и Элен так и осталась в неведении.

В церкви детей загнали на задние ряды. На передних скамьях Элен заметила мадам Соз, но тут из ризницы показались отец Ленуар и отец Тома в сутанах, и Элен съежилась и притаилась за колонной, чтобы ее не заметили. И в течение всей службы, проповеди, причастия она лихорадочно думала: а не получится ли сбежать именно из церкви? Что, если ломануться прямо сейчас?

Она огляделась, но тут же отметила, что сестра Маргарита и привратница, сестра Габриэлла, сидят на последних скамьях, между детьми и выходом. Значит, из церкви не сбежать. Надо придумать что-нибудь другое.

Когда детей вывели на улицу и стали строить, мадам Соз подошла к ним. Она отыскала глазами Элен, но очень сильно сомневалась, она ли это. Одетая как все прочие, волосы перехвачены серым лоскутом — совсем не похожа на ту девочку, которую Агата оставила у настоятельницы.

— Элен? — спросила она неуверенно, и сердце защемило от жалости, когда девочка повернула к ней бледное лицо. При виде мадам Соз оно вспыхнуло надеждой:

— Вы их нашли? Они едут за мной?

— Пока нет, деточка, но отец Ленуар разослал письма в церкви окрестных деревень, в названии которых есть слова «Сент-Этьен», спрашивая о твоих родителях. — Она вздохнула. — Беда в том, что из-за военных действий многие письма не доходят. Боюсь, что поэтому у нас пока и нет ответов.

Элен сникла, и Агата пожалела, что вообще подошла к ней. Пожалуй, надо держаться поодаль, пока не появятся добрые вести, но ей хотелось убедиться, что у ребенка все в порядке. Однако, увидев измученную Элен, она от души пожалела, что поддалась давлению священников и не уговорила их оставить девочку в доме причта.

Тут на пороге церкви появилась настоятельница и, увидев, что мадам Соз беседует с Элен, подплыла к ним, чтобы выяснить, о чем они говорят.

— Прошу прощения, мадам, но мы не дозволяем нашим воспитанникам разговаривать на улице с кем бы то ни было, — заявила она. — И я буду вам признательна, если в дальнейшем вы не будете с ними общаться. — Она посмотрела на мадам Соз оценивающим взглядом. — Если же у вас есть какие-либо новости о ее родителях, то прошу вас ставить в известность меня, а не ребенка. В случае если ваши сведения окажутся неверными, дитя ждет слишком сильное разочарование.

Улыбнувшись Агате ледяной улыбкой, она поплыла к голове колонны, чтобы возглавить шествие.

Перед тем как завернуть за угол, Элен обернулась и увидела, что мадам Соз все еще стоит возле церкви, провожая взглядом их колонну.

Прошедшая неделя определила распорядок существования Элен. Хотя девочка по-прежнему была полна решимости убежать, пока что она стала привыкать к приютской жизни. Возможности для мытья здесь были почти нулевые, и запах, который Элен не удалось распознать в самом начале, оказался запахом немытых тел. Пища была скудной и плохо приготовленной, дети и большинство монахинь почти все время голодали, но постепенно Элен научилась насыщаться жидким супом, хлебом и время от времени картошкой с ошметками мяса или рыбы, которые появлялись на столе.

Приходили и уходили воскресенья — три их было или четыре? Но для детей в приюте Святого Луки внешний мир значения не имел. Слышалась канонада, город обстреливали пушки осаждающей армии, громче звучал ответный огонь пушек, установленных в стенах Трокадеро, но детям никогда никто ничего не рассказывал о том, что творится за стенами монастыря. Комендантский час для них никакого значения не имел — они ложились спать с наступлением сумерек и вставали на рассвете.

Элен каждое воскресенье искала взглядом мадам Соз, надеясь услышать новости, но та, согласно требованию настоятельницы, к ней больше не подходила, и вскоре Элен поняла, что полагаться может только на себя.

Идея побега пришла ей в голову, когда она сидела и смотрела, как монахини подходят к алтарю за получением святых даров. Она вдруг поняла, что ей представляется возможность удрать из церкви. Глядя на процессию сестер, идущих по церковному проходу, она обдумывала детали, превращая остов идеи в разработанный план.

В следующее воскресенье она устроилась рядом с сестрой Габриэллой, сидевшей с краю скамьи, и стала наблюдать. Монахини одна за другой выстраивались в очередь к алтарю за Телом Христовым, и наконец сестра Маргарита и сестра Габриэлла тоже встали и присоединились к остальным.

Элен оглянулась назад. Между ней и дверью не было никого. Дверь закрыта, но на то, чтобы толкнуть ее и выбежать, уйдет всего секунда. А там Элен сразу скроется в переулке, ведущем прочь от церкви, и исчезнет в городе. Если двигаться быстро, если ее не сразу бросятся ловить, то она успеет выскочить на площадь и скрыться. Денег у нее нет, ничего нет, кроме приютской одежды, но сейчас ее единственный шанс.

Более не размышляя, она подвинулась к самому краю скамьи и посмотрела на проход, ведущий к алтарю. Сестра Габриэлла с возведенными к небу глазами и сложенными вместе ладонями уже медленно возвращалась на свое место.

«Сейчас, беги сейчас!»

Элен вскочила и бросилась к дверям. Кто-то вскрикнул, люди стали оборачиваться. Сестра Габриэлла, опустив глаза, успела увидеть, как кто-то из девочек исчезает за дверью. Всплеснув руками, она бросилась вперед, намереваясь выскочить на улицу и поймать беглянку, но, когда пробегала мимо скамьи, прямо ей под ноги упала другая девочка и забилась на полу в судорогах, кашляя и хватаясь руками за горло. Случилось это так быстро, что сестра Габриэлла едва успела ухватиться за скамью, чтобы не упасть прямо на девочку.

— С дороги, девчонка! — рявкнула она, но Аннетта — это она билась на полу в судорогах — вцепилась в ее подол, громко кашляя и хрипло визжа:

— Помогите, сестра! Дышать не могу!

Сидящие на соседних скамьях шарахнулись прочь, боясь заразиться какой-нибудь дрянью от этих приютских.

Будто из ниоткуда явилась настоятельница — и почти сразу порядок был восстановлен. Отец Ленуар и отец Тома продолжали раздавать святые дары, будто ничего не произошло, но лишь когда Аннетту вынесли наружу и дали воды, ей удалось справиться с кашлем. Остальных детей быстро убрали с глаз долой, а вся паства вывалила из церкви на весеннее солнышко, живо обсуждая случившееся, что было гораздо интереснее, нежели служба или содержание проповеди священника.

Элен Сен-Клер и след простыл. Мать-настоятельница осталась возле церкви для разговора со священниками и их домоправительницей.

— Надеюсь, вы довольны, — сказала она со злостью. — Этот скандал, это безобразие в доме Божием устроила Элен Сен-Клер! Должна вам заявить, что никакие разговоры о христианском долге не заставят меня снова принять это дитя в приют Святого Луки!

— Не надо так убиваться, преподобная мать, — успокоил ее отец Ленуар. — Вы для этого ребенка сделали все, что могли, вам не в чем себя обвинить.

— Я себя и не обвиняю! — отрезала монахиня. — Я обвиняю вас — за то, что навязали мне это ходячее недоразумение! Ее следовало выпороть еще в первый же день, когда она смутила сестричество, заорав в трапезной.

— Я с самого начала говорил, что с ней будет трудно, — сказал отец Тома, хитро посмотрев на Агату. — Надо было дать ей поесть, и пусть бы шла своей дорогой.

— Совершенно верно, отец мой, — согласилась настоятельница. — А сейчас мне нужно идти выяснить обстоятельства побега. — Она резко развернулась и зашагала в сторону монастыря, спеша разобраться с Аннеттой, неожиданный приступ кашля у которой помешал сестре Габриэлле задержать своевольную беглянку.

Мадам Соз смотрела ей вслед, понимая, что девочку, которая помогла сбежать Элен, ждет незавидная участь.

Сама Аннетта тоже это знала, но с той минуты, как Элен с ней сквиталась, украв одеяло, она зауважала новенькую. Она не догадывалась, что Элен попытается сбежать именно сегодня, но когда увидела, как та бежит к двери, а сестра Габриэлла от нее в паре метров и вот-вот схватит, то, не раздумывая, бросилась помогать, совершив ту малость, на которую была способна.