Долгая дорога домой

Глава шестая

Солнечным утром, спустя два дня после известия о возвращении, Жорж появился на пороге родительского дома, а вместе с ним вернулись и радость, и смех. Родители встретили сына с восторгом, а сестры все разом налетели так, что ему пришлось от них отмахиваться, как от разыгравшихся щенят.

Даже Клариса, забыв о своем достоинстве, повисла на нем, приговаривая: «Жорж, ты вернулся, ты наконец вернулся!», а Элен и Луиза вдвоем влезли к брату на колени, каждая на свое, и обнимались с ним беспрестанно. Элен и Жорж, несмотря на разницу в возрасте, всегда были близкими друзьями, и хотя сейчас девочка легко делила брата с сестрами, позже она хотела обязательно успеть побыть с ним только вдвоем.

Берта по указаниям Элен приготовила любимые блюда Жоржа, и праздничный ужин в его честь был наполнен весельем. Даже Луизе в этот вечер разрешили лечь спать попозже. Когда наконец Мари-Жанна повела девочек укладываться, они шли, пошатываясь от усталости, но все еще возбужденные от подвижных игр, в которых участвовали все, кроме папы, который, вопреки своим правилам, не вернулся в свой кабинет после ужина, а наблюдал за расшалившимся семейством весьма одобрительно.

Оставшись наедине с родителями, Жорж, не выпуская из рук стакана с коньяком, начал рассказывать о том, что пережил за последние девять месяцев. Марселя он видел накануне битвы при Седане — той самой, в которой император потерпел поражение, а тысячи солдат погибли или попали в плен, — и позже вестей от него не имел.

— При Седане было страшно, — тихо говорил Жорж. — В армии — хаос, немецкий обстрел шел непрерывно. Никто не знал, что происходит, и когда приходили новые приказы, они всегда полностью противоречили предыдущим. Император присутствовал и как-то умудрялся передвигаться с места на место, пытаясь воодушевить солдат, но его никто не замечал — жалкий коротышка.

Жорж! Так об императоре не говорят, — укорил сына Эмиль.

Жорж не смутился:

— Прошу прощения, отец, но это правда. Он абсолютно бездарен, и без него армия действовала бы лучше. Приказал поднять белый флаг, когда битва еще не была проиграна. Хотя генерал Вимпфен и велел его сорвать, но было уже поздно: боевой дух потерян, поражение стало неизбежным.

Жорж глотнул коньяка; родители ждали продолжения рассказа. Невозможно было представить себе ужасы подобной битвы, где гражданские наравне с солдатами стояли под непрерывным обстрелом; где страх, как пожар, шел по улицам, охватывая не только дерущихся, отчаянно пытавшихся прорваться и схватиться с врагом лицом к лицу, но и штатских — мужчин, женщин, детей, укрывающихся в домах, в родных стенах, готовых в любой момент рухнуть им на головы.

— Когда наконец белый флаг был поднят, пушки замолчали, и стало тихо так, что мурашки по коже. Тишина казалась полной, хотя наверняка такой не была — слишком много там было стонущих раненых и умирающих. После сдачи нам, офицерам, было предложено дать клятву никогда больше не сражаться против немцев. Некоторые это предложение приняли и были отпущены на свободу, но я верил, что смогу сбежать, и потому отказался. Меня направили в лагерь для интернированных — «лагерь погибели» назвали мы его. Это был кусок голой земли в излучине реки, и нас туда загнали, как стадо. Укрыться было негде, еды — жалкие крохи, и никакой, как выяснилось, надежды на бегство. Некоторые пытались прыгнуть в реку и спастись вплавь, но прусские солдаты на другом берегу неплохо поупражнялись в стрельбе: вряд ли кто-нибудь доплыл до другого берега, а если и доплыл, то недалеко ушел — слишком много в округе было немцев.

Снова наступило молчание. Родители пытались постичь ужас того, о чем рассказывал Жорж.

Потом Розали спросила:

— Марсель тоже попал в плен? Ты его не видел в лагере?

— Нет, мама, — ответил Жорж негромко и добавил, увидев, как тает в ее глазах надежда: — Но нас там были тысячи. Я его, конечно, искал, и кое-кого из его роты видел, но никто ничего о нем не слышал.

— Наверное, он убит, — проговорила Розали бесцветным голосом.

— Может быть. Мы этого исключить не можем. С другой стороны, никто его убитым не видел, и даже сейчас солдаты возвращаются в Париж. Некоторые уже вступили в свои прежние полки.

Жорж, в сущности, говорил правду, только людей таких было очень мало. Сам он не слишком надеялся услышать вести о брате.

— Что с тобой было дальше? — спросил Эмиль, желая увести разговор от Марселя.

— Так вот, в том лагере я пробыл примерно неделю. И там было так чертовски хреново — прошу прощения, мама, — что я потерял счет дням. Максимум, что нам удавалось, это как-то поддерживать свое существование. В общем, в конце концов собрали нашу роту и повели оттуда маршем — хотя мало кто из нас был в состоянии именно маршировать. Кое-какую провизию нам передавали жители Седана, но ее было мало, и от холода и сырости сил у нас с каждым днем оставалось все меньше. И так мы двигались под конвоем в Германию, а я искал возможность сбежать. Но конвой был к этому готов, и двое, которые на моих глазах попытались бежать, когда мы шли через перелесок, получили пули в спину.

Розали ахнула, и при виде ее бледного лица Жорж перескочил к дальнейшим событиям.

— Нам повезло, нас обменяли на прусских пленных, взятых при Меце, и я вдруг снова оказался на свободе. — Он криво улыбнулся. — На свободе в осажденной крепости Мец.

— Это было позорнейшее поражение Франции, — горько заметил Эмиль. — Полный разгром. Генерал Базен — предатель, и его следует расстрелять.

— Ему надо было прорываться в первые дни осады, — согласился Жорж, — но в конце у него выбора не было — только сдаться. Он слишком долго тянул, и армия голодала. Еду экономили, но ее все равно не хватало. Некоторые из нас оттуда выбрались. Мне удалось раздобыть женское платье и шаль и проскользнуть сквозь линию фронта.

— Но как? — В волнении Розали прижала обе руки ко рту. — Как ты выбрался?

— Видите ли, еды не хватало настолько, что мы выходили на поля возле города и подбирали старые картофелины. Иногда немцы стреляли поверх голов, чтобы нас отпугнуть, но чаще смотрели сквозь пальцы, пусть, мол, себе копаются. В общем, на этот раз я взял корзинку и надел платье, от души надеясь, что они не станут стрелять в женщину. У дальнего края поля росли кусты, и я, копаясь по дороге в земле, двинулся туда. А там лег, забросал себя ветками и стал ждать темноты. Весь день шел дождь, а я не смел шевельнуться, чтобы меня не заметили немецкие часовые. Так я пролежал почти восемь часов…

— Восемь часов! — в ужасе ахнула Розали.

Жорж горько улыбнулся.

— Дело в том, что днем я не мог показаться, и пришлось ждать вечера. К тому времени, когда стемнело настолько, что можно было рискнуть, я замерз, промок и так окоченел, что едва стоял на ногах. Ночь была безлунная, я не видел, куда иду, и шумел, как слон, пробирающийся в подлеске. Дважды вообще падал как бревно. Почему меня не услышали часовые, понятия не имею, разве что в такую мерзкую погоду они не высовывались из своих землянок. — Джордж поежился от воспоминаний.

— Как бы там ни было, я все-таки двигался и за передовую линию немецких постов пробрался. Я шел наобум, стараясь лишь как можно дальше уйти от крепости. Нашел какую-то дорогу и решил двигаться по ней — счел, что так лучше, чем по незнакомой пересеченной местности. Это было ошибкой, и я чуть не влетел в немецкий бивуак на обочине. Что-то мне кричали, но я подобрал нижние юбки, которые так на мне и остались, и дал ходу.

Жорж тихо засмеялся, вспомнив свое недостойное бегство. Но родители даже не улыбнулись — молча разглядывая сидящего перед ними высокого солдата, который был их сыном и вернулся такой непохожий на того молодого двадцатилетнего человека, с которым они расстались меньше года назад в Сент-Этьене. Лицо осталось по-прежнему красивым, но осунулось, глаза стали серьезнее. Пережитое оставило преждевременные морщины на лбу, изменило осанку и манеры. Жорж уже не был неопытным юнцом — это был взрослый мужчина, обтесанный войной.

— После этого я понял, что. надо найти укрытие, а то меня поймают, как только рассветет. Поэтому я шел дальше, надеясь, что удаляюсь от немецких боевых порядков. Лил дождь, не было ни луны, ни звезд, и ориентироваться на местности я не мог. Но мне продолжало везти. Когда начало светать, я вышел к деревне и увидел дом с садом, а в саду — курятник.

— Курятник?! — удивленно воскликнула Розали.

— Да, мама, и могу сказать, что никогда ничему сильнее не радовался. Я промок до нитки, дико замерз и хотел куда-нибудь скрыться от дождя, так что заполз внутрь. Куры кудахтали как сумасшедшие, но я слишком измотался, чтобы меня это волновало.

— Бедный мой мальчик! Как же ты измучился!

— Это да, но там было полно сена, и я просто свалился в него и уснул. А дальше произошло что-то вроде чуда. Проснулся я не в курятнике, а в кровати с простынями и подушками. Последний раз я так спал еще до седанской битвы. Попытался сесть — но не смог шевельнуться, слаб был как котенок. Возле кровати сидела женщина и, увидев, что я пришел в себя, спросила, понимаю ли я ее. Я ответил, что да, и она, вскрикнув: «Хвала Господу!», выбежала из комнаты. И тут же вернулась с мужем, который улыбнулся и поинтересовался, как я себя чувствую. Я кое-как сумел прохрипеть: «Спасибо, сударь, очень хорошо». Он засмеялся и сказал, что я храбрый парень.

— Но кто же это были? — спросила Розали.

— Оказалось, что я залез в курятник юриста, мсье Клавье, — ответил Жорж. — Служанка меня нашла утром, когда пришла собирать яйца, и позвала хозяйку. Сперва, конечно, они решили, что я женщина, но потом разглядели многодневную щетину. Маскировка годилась только издали. В общем, они решили, что я — сбежавший из плена солдат, а так как было ясно, что я болен, они меня перенесли в дом, вымыли и уложили в постель. Они мне рассказали, что я был в горячке и сильно кричал. Даже как-то, когда в деревню зашли немецкие солдаты, было страшно, что я выдам себя своими криками, но тут горячка прекратилась, и я пришел в себя. Эти добрые люди дали мне кров и пишу, а мадам Клавье вместе с дочерью выхаживали, пока я не выздоровел. И наконец ко мне стали возвращаться силы. Таким образом я проболел три месяца, а потом хозяева разрешили мне подумать о возвращении в армию. За три месяца осада Парижа была почти окончена, и я отправился в путь, на поиски своего полка. Мец был сдан намного раньше, Гамбетта потерпел поражение при Орлеане, и Париж находился под обстрелом.

— Но почему ты нам не написал?! — воскликнула мать. — Почему не дал знать, что спасся? Мы ведь могли вывезти тебя в Сент-Этьен.

Жорж взглянул на Розали удивленно:

— Но я писал, мама! Не для того, чтобы сказать, где я, — письмо могло попасть не в те руки и выдать семью Клавье, — но я написал, что был болен и выздоравливаю.

— Письмо до нас не дошло, — вздохнула Розали. — Клавье — очень хорошие люди… — Она взяла сына за руку в приливе нежности. — Я напишу им, поблагодарю за заботу о тебе.

— Они спасли мне жизнь, мама, — поправил Жорж.

Мать кивнула. Потом заговорила снова:

— Письма твоего отца тоже не дошли в Париж, и к нашему приезду ничего не было готово. — Она задумалась, помрачнев, а потом добавила: — Вероятно, Марсель тоже писал, а мы не получили.

— Скорее всего, мама. Но не будем терять надежду, — тепло сказал Жорж, видя, как мать мужественно сдерживает слезы. — Пленных было очень много, полных списков не составляли. Многие сбежали, и даже сейчас кое-кого освобождают и отправляют назад. Здесь они нам понадобятся: удерживать Париж против этого сброда — Центрального комитета.

При упоминании комитета Розали встревожилась:

— Насколько серьезно это может быть, Жорж? Уже и так все время беспорядки, а на той неделе, когда на Монмартр ввели войска, я стала думать, как бы перевезти девочек обратно в Сент-Этьен.

— И это стоит сделать, матушка, — кивнул Жорж с серьезным видом. — Париж сейчас — пороховая бочка, и уже летят искры. Вам всем следует срочно уехать, пока она не взорвалась прямо под вами.

Эмиль во время рассказа Жоржа ничего не говорил — просто сидел молча и бледный. Сейчас Жорж обернулся к нему, про себя отметив, насколько отец за это время постарел.

— Отец, вы должны вернуться в Сент-Этьен, — сказал он настойчиво. — В Париже сейчас небезопасно. В армии сильное брожение, очень многие дезертируют, не желая сражаться против народа. А другие перебегают в Национальную гвардию. Без гражданской войны эта ситуация не разрешится.

— Брось, Жорж, — отмел его тревогу отец. — Мне кажется, ты слегка преувеличиваешь.

Жорж про себя вздохнул: почему отец, обычно такой проницательный, не видит грозящих опасностей?

— Отец, — терпеливо начал он, — я был в армии и видел этих людей — тех, кто сохранил верность. Война с пруссаками и капитуляция их деморализовали и разозлили. Они не верят правительству — тому правительству, что сбежало и правит теперь не из Парижа. Нужна лишь пара фанатиков, пара демагогов — и вся эта ненависть и презрение выплеснутся через край. Это уже происходит. Почему армия не смогла забрать у федератов пушки на Монмартре и в Бельвиле? Все переговоры с Национальной гвардией не дали результата, и когда мы пришли забрать их силой, что произошло? А то, что солдаты, наши солдаты, драться не стали. Они были готовы выполнить эту простейшую задачу, но мало у кого хватило духу сражаться против соотечественников-французов. Одни хоть как-то притворялись, что выполняют приказ, другие просто развернулись и ушли, третьи же были разоружены Национальной гвардией и с радостью вступили в ее ряды, оставив нас, офицеров, выкручиваться, как умеем. — Жорж устало посмотрел на родителей. — Вы наверняка слышали, как толпа в тот день уничтожила Леконта и Тома.

Отец кивнул, но мать посмотрела недоуменно.

— Уничтожила?! — воскликнула она. — Что ты такое говоришь, Жорж? — Она обернулась к мужу: — Что он говорит?

В тот злополучный день Эмиль постарался скрыть от жены масштабы насилия. Розали с тех пор, если не считать семейной прогулки в парке, не выходила из дома, и хотя новая служанка Арлетта приносила в кухню слухи, Розали им не верила, считая обычной болтовней на черной лестнице, и даже велела Арлетте придержать язык.

— Это действительно была толпа бунтовщиков, дорогая, но тревожиться не надо. Сейчас волнения снова утихли.

— Прошу позволения не согласиться, отец, — возразил Жорж. — Вы себе не представляете, как сейчас накаляется ситуация. Я был возле Отель-де-Виль, резиденции правительства, которую захватил этот сброд. Что бы ни случилось дальше, кровопролитие неизбежно. — Он посмотрел на отца хмурым взглядом. — И я серьезен, когда говорю, что в ближайшие недели Париж — не место для матушки и сестер.

— Но ведь правительственные войска более чем способны дать отпор этим бродягам из Национальной гвардии, — возразил Эмиль. — И наверняка не вся Национальная гвардия замешана в этих бунтах.

— В настоящий момент правительственные войска никому не способны дать отпор, — спокойно отпарировал Жорж. — В армии царит хаос, все батальоны и полки переформированы, а новые войска недисциплинированны и необстрелянны. Половина офицеров ни разу не была в сражениях, и даже у меня под командой столько вновь прибывших, что я не всех своих унтеров знаю по фамилиям.

— Но это же ужасно! — воскликнула Розали. — Я должна немедленно увезти девочек в Сент-Этьен!

Эмиль кивнул:

— Ты должна поступать так, как считаешь лучшим, дорогая. Отдай все необходимые распоряжения.

— Да, матушка, — поддержал его Жорж. — Сделайте это прямо завтра утром.

Когда Розали ушла спать, Эмиль налил Жоржу и себе еще по бокалу коньяка.

— Твоей матери придется одной везти девочек в Сент-Этьен, — сказал он.

— Одной? — в ужасе переспросил Жорж.

— Разумеется, с ней будут Мари-Жанна и мадемуазель Корбин.

— По крайней мере, вам следует послать с ними Пьера, отец.

— Вероятно, ты прав, — вздохнул Эмиль, подал Жоржу коньяк, а со своим уселся перед камином. — Я не могу уехать из Парижа. Работы не предвидится, а война совершенно расстроила дела. Бум шестидесятых кончился. Многие заказчики разорились, оставив мне неоплаченные счета и практически лишив надежды увидеть когда-нибудь мои деньги. Если я останусь, то какие-то свои потери смогу возместить, но если уеду, потеряю все, и мы будем практически разорены.

Он еще раз вздохнул, и Жорж понял, почему так постарел отец. Он никогда раньше не обсуждал с сыном свою деловую жизнь, и то, что сейчас поднял эту тему, ясно показывало, что отношения отца и сына перешли на новый уровень. В свои почти двадцать два Жорж уже не мальчик, каким до сих пор считал его отец. Он теперь взрослый мужчина.

— А как же недвижимость на Монмартре? — Жорж посмотрел на отца. — Она должна давать какой-то доход.

Эмиль пожал плечами:

— Ты же знаешь, что сейчас творится. Вряд ли подходящее время обходить Монмартр, собирая плату. Дай бог живому вернуться. — Даже сыну Эмиль не хотел признаться, что оказался на Монмартре среди бунтующей толпы. — Надо просто переждать эти беды. Мы должны набраться терпения, ждать и молиться. Но когда же наступит покой Жорж? Когда?

Жорж пригубил коньяк и произнес, понизив голос:

— Я не хотел пугать маму, отец, но без полномасштабной гражданской войны здесь, в Париже, не обойдется. Если бы я это сказал где-нибудь в штабе, меня обозвали бы паникером, но слишком глубоки противоречия, чтобы дело закончилось без крови. Мама и девочки должны уехать немедленно, и вы тоже, отец, в каком бы положении ни были дела. Я почти уверен, что Париж запылает, если не предпринять решительных действий прямо сейчас.

Однако Эмиль Сен-Клер, признавая, что Жоржу лучше известна ситуация в армии, все-таки надеялся, что сын излишне пессимистичен.

— Я согласен, что твоя мать и сестры должны уехать как можно быстрее, — ответил он, — но сам я не могу оставить Париж.

Никакие дальнейшие аргументы Жоржа его не переубедили, и отец с сыном, допив коньяк, разошлись по своим спальням.