Долгая дорога домой

Глава пятая

Марсель Сен-Клер, хромая, вошел в Париж через ворота Порт-де-ля-Виллет и медленно двинулся по закоулкам в сторону Монмартра. Он шел пешком от самого лагеря интернированных под Седаном. В этом лагере, который называли «лагерем погибели», он после проигранной битвы находился в плену вместе с уцелевшими солдатами своего корпуса.

Сотни пленников согнали на остров в излучине реки Маас, изолированный от большой земли каналом. С единственного моста смотрели на лагерь две пушки, сдерживающие всех любителей свободы. Здесь французских солдат в течение многих дней держали в ужасных условиях, практически под открытым небом и без пищи. Потом роту за ротой их стали выводить и маршем отправлять в лагеря военнопленных в Германии.

Марсель, молодой и все еще сильный, выжил на войне и был готов почти на все, чтобы жить дальше. Заключенные вокруг него заболевали, слабели от дизентерии, голода, холода и нелеченых ран, и Марсель без малейших угрызений совести забирал у них любой кусок, который им удавалось раздобыть. Иногда местные жители передавали корзины с хлебом, но если этим корзинам удавалось миновать охрану у ворот, доставался хлеб лишь самым ловким. Каждый стоял сам за себя, и Марсель твердо решил не зевать. Темными ночами, скрываясь среди кустов и деревьев, он крался между товарищей по несчастью, среди которых многие уже не могли подняться, и брал все, что могло бы ему пригодиться: мундир, шляпу, шарф, сапоги получше и даже последние несколько франков из кармана умирающего. «Ему они уже без пользы, — говорил себе Марсель, — а мне пригодятся».

Больные дизентерией попадались на каждом шагу, но Марсель держался от них на расстоянии, твердо решив уберечься от заражения, так что, когда вызвали его взвод, у него после двухнедельного заключения еще остались силы на пеший переход из этой дыры. Имущество его состояло из пары сапог, которые были ему почти впору, куска старого одеяла, которым он закутался поверх обрывков мундира, и ножика с маленьким лезвием, взятого с трупа товарища накануне вечером. Марсель поставил себе цель выжить — и выжил. Следующей целью было бегство.

По мере продвижения к немецкой границе многие из его товарищей падали рядом с дорогой, валились в кусты и канавы и не могли встать, но как способ бегства это не годилось: упавшие получали пулю в затылок или штык в спину. Марсель наблюдал и ждал, стараясь рассчитать, когда и как сделать попытку к бегству. Оружия у него не было, если не считать ножика, денег очень мало, и одет он был в лохмотья, но решимость имел непоколебимую. Он сбежит от пруссаков, вернется в Париж и уничтожит командиров, что привели армию к такому унизительному разгрому. Император сбежал с целым поездом багажа, бросив своих соотечественников на плен или на смерть. Марсель не собирался подвергаться ни тому, ни другому и настроен был мстить.

Каждый мартовский вечер тающую группу пленников загоняли в амбар или хлев. Раздавали хлеб, запирали двери и ставили часовых. Казалось, из этих строений никак не уйти, но Марсель все равно высматривал возможности. Как-то вечером, когда густеющие сумерки переходили в ночь, он услышал над ухом хриплый шепот:

— Эй, ты, Сен-Клер!

Марсель повернул голову, но мало что разглядел — лишь контур человека в темноте.

— Кто тут? — спросил он также шепотом, сжимая кулаки.

— Дюран, — донесся тихий ответ.

Марсель узнал фамилию и даже припомнил лицо. Гастон Дюран из роты «Б». Невысокий, но мускулистый парень с быстро растущей бородой и копной черных волос. Не слишком популярный из-за своего злобного характера, он был готов любой спор решить кулаками или ножом, если тот у него имелся. Над глазом дуга шрама — память о такой драке. Его старались избегать. И вот настал момент, когда он тоже решил, что не будет сидеть пленным под замком в Германии, и увидел в Марселе ту же решимость.

— Чего тебе? — спросил Марсель со сдерживаемой злостью в голосе.

— Того же, что и тебе. Пора отсюда убираться. Ты не считаешь?

— А как же! — саркастически усмехнулся Марсель. — Прям сейчас собрались и пошли?

— Можно бы, — сказал Дюран, — если у тебя кишка не тонка.

— На что именно?

— Оружие у тебя есть?

— Нет. — Марсель нащупал в кармане ножик.

— И у меня нет. Но этот сарай разваливается на части. Я тут огляделся, когда нас сюда сунули. Там, в глубине, валяются старые ржавые инструменты. Их можно запросто использовать как оружие.

— Да? И кого ты им будешь бить?

Марсель не видел лица собеседника, но слышал в его голосе возбуждение, когда тот ответил:

— Там, сзади, дверь, старая и гнилая. Думаю, мы ее выбьем без труда.

— Ага, и нарвемся прямо на штык часового?

— Его там не будет.

— В смысле?

— Сделаем диверсию.

— Какого типа?

— Здесь навалом соломы… — начал Дюран.

Марсель молча слушал. Солому он видел и даже приспособил охапку себе в качестве постели. Много дней до того ему приходилось спать на голой земле.

— Ну вот, — продолжал Дюран, стараясь заинтересовать Марселя. — Сделаем себе оружие из тех железок и встанем у задней двери. Спичка в солому — и все запылает. Этим пидорам придется открыть дверь и выпустить нас. Начнется давка, и в неразберихе мы рванем. У нас будет оружие, и если на пути попадется какой-нибудь фриц — он мертвяк.

— А если они не станут? — спросил Марсель.

— Чего не станут?

— Двери открывать. Решат: пусть сарай горит синим пламенем и пленные с ним вместе.

Марсель не увидел, но почувствовал, как Дюран пожал плечами.

— Да ну, — отмахнулся он. — Такого даже эти гады немцы не сделают.

— Они что хочешь сделают, — возразил Марсель. — Ты же видел, как после Седана раненых добивали. — Он задумался на секунду. — Но сделать себе оружие — это хорошо придумано.

— Пойдем, покажу, — бросил Дюран и, схватив Марселя за руку, потащил через весь сарай.

Постепенно глаза Марселя привыкали к темноте, и он сообразил, что в обветшалой крыше есть дыры, в которые сияет луна, давая слабый сероватый свет. Теперь были видны контуры предметов и можно было понять, что они собой представляют. Пол был усыпан телами — вымотанные люди валялись, где попадали, и Марсель с Дюраном шли под аккомпанемент злобных выкриков:

— Смотри, куда прешь, твою мать!

— Господи боже мой! Да сойди ты с меня!

— Ты, сука, на раненую ногу мне не наступи!

Не обращая внимания на эти крики, они дошли до задней стены, и Марсель разглядел очертания дверного проема.

— Видишь? — прошептал Дюран. — Тут выломиться как нечего делать. — Он нагнулся и вытянул из груды соломы искривленный кусок ржавого железа. — Этой штукой можно дать фрицу призадуматься, — бухнул он, взвешивая железку на руке. — Приласкать так, что и не проснется. Пошарь вокруг, — велел он Марселю, — тоже чего-нибудь найдешь.

Марсель уже и сам ощупывал солому и через несколько секунд тоже что-то нашел — то ли обрезок трубы, то ли ручку от старого плуга. Он не знал, что это, но и не важно — в руке ощущалось правильно. С этой штукой и с ножиком в драке у него появится шанс.

— Отлично, — сказал Дюран. — Готов?

— К чему? — уточнил Марсель.

— Диверсию совершить. Забыл?

— Господи, Дюран, не вздумай! — воскликнул Марсель, забыв понизить голос от ужаса перед тем, что задумал Дюран. — Ты спятил! Ты же нас всех убьешь!

— Не убью, если поторопимся. Когда выломаем дверь, остальные пойдут за нами.

— Но они же спят!

— Это их разбудит, — отрезал Дюран. — Ты со мной?

На войне Марсель не знал жалости, но даже его беспощадность не позволяла ему дойти до того, чтобы хладнокровно убить сотню своих товарищей, обеспечивая себе путь к бегству.

— Нет! — Он сжал в руке нож. — Я против. Это чистое убийство.

— Я-то думал, ты с яйцами! — бросил Дюран и без дальнейших предупреждений замахнулся своим импровизированным оружием, целя Марселю в голову.

Замах в темноте виден не был, но инстинкт заставил Марселя вскинуть руку, защищаясь, и удар искривленного металла пришелся по ней. Вскрикнув от боли, Марсель покачнулся, но устоял. Он бросился на противника и, яростно ударив его ножом, почувствовал, как сталь вонзилась Дюрану в плечо. Заорав от боли и злобы, тот выронил свою железку. Марсель ударил снова, целя в лицо, и раскроил щеку. Дюран, будто не замечая боли, снова ринулся на Марселя, схватил его за шею двумя руками, и оба рухнули на пол. У Марселя отшибло дыхание, и прежде, чем он смог подняться, Дюран уже был на ногах. Напоследок дав Марселю ногой по голове, он чиркнул спичкой, бросил ее в солому и занялся гнилой дверью.

Видимо, на миг Марсель потерял сознание, потому что следующее, что он помнил, были крики «Пожар!».

Изможденные пленники вскакивали, пробивались через густой дым туда, где надеялись найти выход.

Пламя расходилось невероятно быстро, среди пленников началась дикая паника.

Дюран оказался прав насчет старой двери: гнилое дерево и ржавые петли тут же поддались напору. Дверь вылетела, и хлынувший внутрь воздух придал пламени новую силу. Паника усилилась, пленники в ужасе пытались вырваться из огненного ада. Многие, особенно те, кто были в глубине сарая, тут же стали жертвами пожара: они беспорядочно колотили по своей пылающей одежде, валялись по земляному полу, пытаясь сбить огонь, но лишь поджигали новую, еще не занявшуюся солому.

Марсель встал на четвереньки и пополз к распахнутой задней двери, хотя ему мешали рвущиеся туда люди. С другой стороны сарая раздались крики немецких часовых, открывших главный выход. Однако многие пленные, увидев выбитую дверь, стадом ринулись вон из пламени. Ползущего Марселя чуть не затоптали, но он, добравшись до двери, сумел встать и, шатаясь, вывалился наружу, на благословенный свежий воздух. Пленники разбегались в разные стороны, совершенно ошеломив охранников, которые, обежав сарай снаружи, поняли наконец, что происходит, и начали стрелять.

Однако большинство французских солдат, почуяв свободу, не обращали внимания на выстрелы охраны и крики «хальт». Люди сломя голову бежали в ночь.

План Дюрана — достичь свободы, намеренно обрекая на мучительную смерть в огне многих людей, своих соотечественников, — вызвал у Марселя ужас и негодование, но раз он все равно осуществлен, то упускать свой шанс Марсель не собирался. Он прокладывал себе путь через толпу, расталкивая людей, стремясь как можно скорее оказаться подальше отсюда. Луна то и дело пряталась за облаками, погружая все вокруг в темноту, и только сарай, точно пылающий маяк, светил погребальным костром.

С той страшной ночи Марсель день за днем медленно, но верно продвигался на запад, в сторону Парижа. Кормился чем бог пошлет или, если удавалось, нанимался на полевые работы за еду. Он избавился от рваного мундира и оделся в комбинезон и башмаки, заработанные у крестьянина колкой дров. В округе кишели прусские солдаты, стоящие лагерями возле городов и приглядывающие, чтобы остатки французской армии не перегруппировались, но местное население было радо помочь французскому солдату, сбежавшему от ненавистных пруссаков, и часто предоставляло Марселю и кров, и пишу.

Продвижение к Парижу шло небыстро. До Марселя доходили слухи, что город находится в осаде, полностью окруженный немецкой армией. Покинуть столицу удавалось лишь на воздушном шаре, а единственным средством связи были почтовые голуби. Марсель не особо беспокоился о судьбе своих родных: им точно ничего не грозило в тихом Сент-Этьене. Он расстался с ними летом, уезжая в свою часть, и никак не думал, что они осенью вернутся в Париж.

Сообщить родителям, что выжил, не было никакой возможности, а что касается того ужаса в сарае, Марсель знал, что никогда не расскажет об этом никому. Каждую ночь он просыпался с криком, в холодном поту: ему снился пожар и смерть в огне. Иногда в этих снах спичку зажигал он сам, и тогда Марсель лежал, трясясь от ужаса и глядя в темноту, боясь заснуть и снова увидеть кошмар. Он понятия не имел, уцелел ли Дюран, придумавший тот адский план. Лучше бы нет, но Марсель почти не сомневался, что этот жестокий и черствый выродок сумел выбраться живым, ведь он прекрасно сознавал, что задумал, и знал, что из сарая есть другой выход. Если еще раз придется с ним встретиться, Марсель дал себе обет: убить Дюрана, отомстить за погубленных товарищей.

На зиму Марсель нашел себе работу в пивоварне, а когда в январе осаду сняли, он остался на этой работе до весны, пока не согрелась земля и не появилась на деревьях молодая зелень. Слухи о Национальной гвардии, не подчиняющейся правительству, дошли и до сельской местности. С немцами был подписан унизительный мир, и город сильно бурлил. Тогда, и только тогда Марседь вернулся в Париж, готовый поднять оружие против тех, кто послал его и тысячи таких, как он, на прусские пушки; против генералов, чья бездарность и бестолковость привели к серии унизительных поражений и истреблению французской армии.

Пройдя через ворота Ла-Виллет, Марсель решил, что возвращаться домой смысла нет. Появись он там сейчас, его очень быстро заберут во французскую армию и бросят на подавление возникшего в столице восстания, а это шло вразрез с его собственными намерениями. Он рассчитывал примкнуть к восставшим — ни за что на свете Марсель не стал бы снова драться за правительство. Нет, он будет биться в рядах восставших частей Национальной гвардии, защищая захваченную ими власть. Интересно, уцелел ли в войне Жорж? В ходе сражений им довелось повстречаться однажды ночью, примерно за неделю до Седана. Времени хватило лишь на быстрый обмен новостями и на рукопожатие, после которого братья расстались, не зная, увидятся ли снова.

Марсель решил подняться на Монмартр, где, как он слышал, закрепилась Национальная гвардия и он мог бы записаться рядовым в пехоту. Однако по дороге на холм, возле кладбища, попал в водоворот бурной толпы. Сотни людей куда-то бежали, толкаясь и скандируя лозунги «Да здравствует республика!» и «Смерть предателям!».

Марсель ухватил за руку пробегавшую мимо молодую женщину, выкрикивающую ругательства.

— Скажите, что тут творится? — спросил он. — Что, черт возьми, происходит?!

— Они хотели украсть нашу пушку! — проорала она. — И мы их расстреляли! Двух генералов! Да здравствует республика! — Вырвав руку, девушка растворилась в толпе.

Двух генералов!

Охваченный ликованием, Марсель не стал сопротивляться напору заведенной толпы и понесся вниз вместе со всеми.

И вот тогда он увидел отца. Эмиля тоже уносило толпой, но в ее радостном безумии он участия не принимал. Он был очень испуган, лицо посерело от страха. Марсель отступил в толпу, не желая показываться отцу, хотя вряд ли Эмиль узнал бы младшего сына, даже столкнувшись с ним лицом к лицу. Симпатичный парень со смеющимися глазами, которого Эмиль видел меньше года назад, исчез. Его сменил злой и желчный молодой человек, исхудавший, заросший, с суровым лицом и жестоким взглядом, пришедший мстить за зверства, которых человек даже видеть не должен.

«Какого черта отец тут делает, как попал в этот людской клубок? — подумал Марсель. — Почему он вообще в Париже? Ведь вместе с мамой и детьми ему следовало быть в безопасном Сент-Этьене! Не мог отец их не вывезти, как только начались бои».

Несколько секунд — и Эмиль Сен-Клер исчез из виду, затерялся в гуще людей, и Марсель подумал, уж не обознался ли он. Наверняка его обмануло зрение, просто очень похожие лицо и фигура.

Сержант на командном пункте Монмартра зачислил Марселя без проволочек. Все больше и больше солдат, дезертировав из правительственной армии, вступало во взбунтовавшиеся части Национальной гвардии, и Марсель был одним из них. Никто из родных и знакомых не знал о его возвращении, он точно растворился в городском хаосе на самом острие кровавой гражданской войны.