Дополненная реальность. Обнуление до заводских настроек

Глава 12 Неисповедимые пути упрямства

— Ну и зачем ты мне изгадил последний угол, засранец? — сквозь зубы спросил батя. — Мало было того, что отца родного ухандохал? Тебе ещё протоптаться по нему надо⁈

Пашка выронил свой и мамкин телефоны на кровать. Внутри поднималась буря. Всё зря, всё напрасно!

— Зачем Кате моей отправил эту пакость⁈ — наседал призрак грозно.

— Чтобы она тебе объяснила! — огрызнулся младший Соколов. — Думал, у тебя что-то в голове работает!

— Что объяснила? — просвистел отец — Какие у меня жена и сын гадюки подколодные⁈ Объяснила так, что поперёк горла встало такое слушать! Удружил!

— Чего⁈ — поперхнулся Пашка и вытаращил глаза.

— А что она, по-твоему, там трындит теперь, как шарманка китайская⁈ — вскипел призрачный батя. — «Допекли», «извели», «настроила сына против отца»! Слышал, что? Тебя, оказывается, против меня мать настроила, как тебе⁈ Сидела, видать, настраивала, как старый радиоприёмник на кухне! Настроила! Совсем тупым тебя Катя считает, что тебя так просто дуре старой «настроить», покрутив вертелки! Это ты хотел, чтобы она мне рассказала⁈ Или думал, что она от меня отвернётся⁈ Катя — одна во всём мире, кто меня за человека держал! Вбил ей в голову, что я прячусь теперь! И сам эту дрянь прислал в оправдание! Очень хорошо! И зачем⁈ Чтобы милицию прекратила терроризировать⁈

— За человека⁈ После этого⁈ — выдохнул Пашка.

— А что ты с дуры возьмёшь⁈ Я уже не могу слушать, как она там лепечет, пересматривая эту помойку! Я про сына и Ленку даже и от неё не стану грязь терпеть! Ленка — да, стерва, ну так я с этой стервой двадцать три года прожил! Чтобы Катя когда при мне живом хоть слово раз поперёк моей семьи сказала — никогда того не было! Не позволил бы! — ударил кулаком в ладонь батя. — А теперь сидит, стрекочет! Доволен⁈ Того хотел⁈ Если ты, сопля зелёная, думал выдавить из неё что-то против меня, так ты молокосос пустопорожний! А теперь давай, крутись как хочешь, но чтобы она эту херню из головы выкинула! А то ещё к ментам побежит с этой плёнкой! С неё станется! Насочиняет, кто там виноватый, и доказывать пойдёт! Тебе же хуже будет!

— Не пойдёт, — просвистел Пашка.

— Не учи меня, пацан! Ты что, думаешь, Катю лучше меня знаешь! Зачем ты ей это в голову всунул⁈ Ты думаешь, мне нравится слушать грязь всякую про сына и жену, что ли⁈

— Ну ты же так про нас думаешь! — рассвирепел Пашка, и его лежащий на кровати телефон подсветил пуш с драконом и уведомление о достижении сто девятнадцатого уровня. — Всю жизнь свою ненавидел и меня, и мамку, и Серёгу разом!

— Ты что мелешь, щенок⁈ Ты в своём уме⁈ Где, когда я ненавидел сынов ро́дных⁈ Ты глянь, до чего договорился! Ленку мог поучить, так у ней язык без костей! Ненавидел! Думай, что говоришь! Рот тебе с мылом нужно вымыть! Я, значит, двадцать лет впахивал, чтобы вы с голоду не подохли, а ты мне такое⁈ Ненавидел! Всегда к матери вашей возвращался! Всё, что вы портили, по новой покупал! Голодные не сидели вроде никогда! Ненавидел! Или тебе красной икры на завтрак подавай⁈ Так извиняйте! Университетов не кончал. Как мамка твоя, которая тоже вон колготками на рынке торгует! У тебя деньгами, что ли, любовь меряется⁈

— Да ты гнобил нас постоянно! — рявкнул Пашка под новую вибрацию.

— Гнобил, ага! Слов-то таких откудова нахватался⁈ Гнобил! Когда! Да я слово тебе говорил раз в неделю, паршивец!

— Вот-вот, — прошипел Пашка. — Тебе наплевать на нас всех было. Всегда. Что есть сыновья — что нет. Ты мне столько, сколько сегодня, хорошо, если за полгода говорил, блин!

— А когда мне, по-твоему, трепаться⁈ Если бы не вы, я бы, может, и жил себе нормально! Деньги были бы! А я всю жизнь пахал, чтобы вас прокормить! Ненавидел, надо же! Не развернулся, не ушёл! Хоть бы и к Кате, которая меня уважает!

— А не Катя тебя выгнала? — сверкнул глазами Пашка.

— Мамаша! — рассвирепел дух. — Не Катя! Катя бы одумалась! Дура она, вот и повелась на долбёжку материну! Все уши старая ведьма прожужжала! Катя потом тут же за голову схватилась, на следующий же день! Но я даже Кате не дам так про моих детей и жену говорить!

— Ой, нашёлся, защитник! А сам что ты постоянно про нас всех нам в глаза говорил⁈ От любви большой⁈ — вскипел Пашка.

— Я отец! Я право имею! Кровь вы мне всю выпили!

— Охрене-е-е-еть! — выпучил глаза младший Соколов. — Мы⁈ Тебе⁈ Это ты вот ща день смотрел, как сыну бухой кишки продырявил отвёрткой, а теперь говоришь, что мы тебе кровь пили и ты нас не ненавидел⁈

— Раз один! Случайно! Под горькой! В том виноват, виноват, слышишь⁈ Доволен⁈ Раз за жизнь виноват! Потому что вся твоя благодарность была — на отца руку поднять! Из дома выгнать! И не пустить! В родной дом, который я тут по камешку собирал!!!

— Мы живём в панельке, — прищурился Пашка.

— Ты меня не учи! Тут всё мной куплено! Своим горбом! Всё! Жизнь положил на вас!

— Да ты просто на нас положил! — чуть не заорал Пашка. — Ты даже за покушение на мою жизнь себя оправдываешь!

— Так я теперь сам мёртвый! — взвился батя. — Покушение⁈ Не ты на отца с кулаками пошёл⁈

— Ты мать ударил! — просвистел младший Соколов. — Лицо ей расквасил!

— За дело! За дело, слышишь! — В отличие от Пашки, призрак орал в полный голос. — Она меня в дверь не пускала! Развод ей подавай!

— Ты свалил к шалаве! — перебил младший Соколов.

— Катя не шалава! Не смей! Катя — святая женщина!

— Ха! Святая! — так и захлебнулся Пашка. — Колбасу на работе ворует, просрочку людям подсовывает! Твоя святая, может, давно много кого на тот свет прописала, и сама не знает даже! Святая!

— У неё выбора нет! — заорал отец. — Пашет ночами за три копейки! Ей лба своего кормить чем-то надо! Тоже всё деньгами меряет, скот великовозрастный! Тоже ему всё подавай, тоже должны все! И завтрак должны, и обед, и ужин! Да не компот, а «кака»-колу! Курсы ему оплати, чтобы дудел соседям на горе! Штаны купи, курток купи, ботинки купи! Мамаше помоги, поесть привези! Катя не справляется на одну зарплату! Она от безысходности тащит! Она мухи не обидит, а за сына — убьёт! Ты что знаешь⁈ Ты, увалень, привык жить на готовом! Ты жизни не видел! Ты даже представить не в состоянии, что в холодильнике может жратва закончиться! Что она там не растёт, что её туда покупают! А прежде — работают!

— Так надо было не в магаз реализатором наниматься и не лампочки вкручивать, а на нормальную работу идти! И если ума нет, так не заводить детей! — зарычал Пашка. — На хрена вы меня с мамкой родили⁈ Мало вам одного сына было⁈ Электрику и продавщице, а⁈ Чтобы ты сейчас своё скотство копейками сраными оправдывал, на которые и не покупалось ничего толком⁈

— Ну ты свинья неблагодарная! — взревел призрачный батя. — И правда, пожалеешь, что такого уродили!

— Выходит, мама сказала бредятину, — просвистел Пашка. — Вот и хорошо!

— Ха! Лена только бредятину и несла всю свою жизнь! Вот ещё новость! И вот интересно, что это такое она тебе сказала⁈

— Что сама виновата в том, каким ты стал, — рявкнул Пашка вполголоса, едва сдерживая ярость, чтобы не услыхали мать и Юля на кухне, и чтобы не разбудить брата. Телефон дрожал от новых драконов и «хе».

— Чего⁈ Виновата она⁈ Баба⁈ Тьфу! И каким это я стал⁈ Я стал⁈ Я⁈ Меня таким жизнь сделала, жизнь! Ты сам ещё увидаешь, какая она! Помяни моё слово, погань! Ты слезами кровавыми ещё умоешься!

— Лузер и скот, — припечатал Пашка с яростной жестокостью. — Даже умер как неудачник последний!

— Ты как про отца покойного, тобой же ухандоханного! Ты как смеешь! Неудачник! Всю жизнь страдаю то от одних, то от других! И от матери твоей пустоголовой, только никого она из меня не делала! Сил бы не хватило! Сделала! Много она на себя берёт! Умная больно! Её послушать, так у всех всё хорошо, кроме нас!

— Согласен, — сверкнул глазами Пашка. — Тебя хоть на руках носи, сукой останешься последней! Вон шалава твоя носит, и чё-то поменялось⁈

— Никто меня никогда на руках не носил! — взбеленился батя. — Что тебе Ленка наплела тут про покойника, что наболтала уже, стерва⁈

— А типа пилила тебя много! Сейчас самому смешно! Тебя попилишь! Говорит, заругала, и ты стал никчёмный! И правда, дура!

Телефон бился в конвульсиях от прибывающих «достижений».

— Мне с трёпа Ленкиного, что с козла — молока! — горячился всё больше дух. — Выискалась виноватая! Думаешь, планов не было⁈ Думаешь, так и хотел всю жизнь лампочки чинить⁈ Мы кооператив с Семёном и Петром в девяностые основали! Фирму свою планировали! Но Петьку с продажей двушки развели, как детсадовца, и мы весь капитал потеряли! Мы с Семёном кредит взяли, да не у тех! Пришлось мне мамкину хату продать, чтобы расплатиться! Старуху в деревню на дачу в Нечаевкау прописать! Ленка тут кто? Где тут Ленка? Ишь, виноватая она! В том, что бандюганы кругом и мошенники она виноватая⁈ Или в том, что страну целую потом в финансовую пирамиду затащили⁈ Или в том, что деньги стали как бумага нарезанная стоить? В росте цен виноватая, может⁈ Она из меня неудачника сделала⁈ Жизнь сделала! Лена только и знает, что трындеть! Виноватая! Я не тряпка, чтобы из-за бреда Лены… чтобы она своим поганым языком… Ты её больше слушай! Я, если бы слушал её, в петлю бы давно полез!

— Ты своим похуизмом в маме всё самоуважение забил! — перебил Пашка. — Ей ничего не оставалась, кроме как говорить!

— Фантазёрка твоя мамка, — гнул батя, — с амбицией! Ей бы одно — перещеголять сестрицу! Всем нос утереть! Ни черта не видела, что делалось!

— Вот и она так сказала, — хмыкнул Пашка. — Тебе бы только спорить! Мама и говорит, что перегнула! Что ты не соответствовал её хотелкам! И она пилила потому! А ты стал по бабам бегать! От неё! И бухать, чтобы её не слушать!

— Такое она тебе сказала⁈ — вскинул руки дух. — Хороша! Ты думаешь, мне нравилось, как жизнь складывается⁈ Ты думаешь, я доволен⁈ От неё пить стал, надо же, какая краля! Пить стал, потому что невмоготу! Потому что у всех кругом получалось, а у меня — нет! Потому что с Семёном вместе погорели, а потом он и машину купил, и ремонт сделал в хате! И по морям стал кататься!

Вдруг последний закатный свет так странно лёг на батину махающую руками фигуру, что показалось Пашке, словно сквозь него стало видно стену и Серёгину кровать.

— Не от Ленки я по бабам шлялся, много на себя берёт! — горячился отец. — Ленка сама кому хочешь даст фору! Две работы тащила на горбу столько лет! От гордости своей поганой не признаёт, что сама семью вытаскивала! Или ты думаешь, я не видел, какая она⁈ Или, ты думаешь, мне легко на неё было смотреть⁈ Сравнивать легко⁈ Вот и пил! Вот и шастал к кому похуже! Ты меня за тупого не держи! Я, думаешь, не видел, как Петруша Лунькин поднялся, хотя первый в девяностые с голой жопой остался, квартиру потерял⁈ А потом по ресторанам козырным встречи с одноклассниками проводил! Выкарабкался, сука, пиджаки стал носить с галстуками! Вроде одну жизнь живём! За что ни возьмусь, всё сыпалось! Я, я один такой — легко, ты считаешь⁈ Пил от дури своей, не от Ленки! Ленка правду всегда говорила! Только та правда хуже горькой! Вот и…

Отец качнулся вперёд и теперь уже наверняка стал прозрачным, как тот слой фотошопа с изменёнными параметрами.

В горле у Пашки пересохло, слова пропали. Он только таращился во все глаза на батю… сквозь батю…

— Ты больше слушай мать свою! Она тебе расскажет, такого расскажет! Ленка сочинять мастерица! Она мне тем и понравилась! Смелая была! И осталась, только жизнь её заела! Я не выгреб. Ещё пусть не рассказывает, — нашлась виноватая! Пускай не придумывает! Ты ей так и скажи! Слышишь! Бабы мои все, кроме Катьки, были однодневные! Я даже имён их не повспоминаю! Не от Лены я к ним, от тоски! Лена пусть не сочиняет! Её сочинительство саму погубило, хватит уже! Просто жизни лучшей хотела, вот и… Связалась, с кем не надо было. Со мной связалась. — Отец растерянно поднёс к лицу совсем прозрачные свои руки. — Что такое ещё⁈

— Кажется, ты понял… — прошептал Пашка. — Призраками бродят только те, кто вообще ничего про прожитую жизнь не понимают.

Внутри что-то сжалось в горький, пульсирующий ком и задрожало. Отец умолк, только двигал без звука прозрачными уже губами. Растерянный и потерянный, каким Пашка не видел его никогда.

— Там вроде не больно, — прошептал младший Соколов с титаническим усилием, будто каждое слово было глыбой, которую надо было сначала поднять и уже потом протолкнуть через горло. — Просто можно дальше думать. Ты же не раскаялся? — уже почти беззвучно добавил он. — Ты же просто понимать начал, да?

— Жалко, что так всё было, — пробормотал тающий отец. — Я мог бы всё иначе повернуть, да не захотел, видно. Виноватых искал, чтобы себя не винить. И так всю жизнь… На тот свет, что ли, отправляюсь?

— Точно, — еле выдавил Пашка, и глаза защипало так же, как тогда, на болоте.

— Ты на Катю мою не серчай, сын. Я виноват, что задурил ей голову. Ей досталось от судьбы, только она не сдалась. Верит в будущее. Я смеялся, а она верит. Катя, если и делает кому пакости, только от безысходности. От хорошей жизни бы никогда, не такая она. Просто обстоятельства у неё тяжёлые. Она за всё потом себя поедом ест. И за продукты сворованные, и за меня, что из семьи другой отца переманивала. Так бы она никогда… И про мою семью бы плохого не думала, если бы меня, дурака старого, не полюбила не пойми за что… Ты Катю не вини, и мать береги. Мать у тебя — ломовая лошадь. Ты её меньше слушай, а больше делай. Матери помощь нужна. В жизни не признает, а нужна. Больше всего другого. Больше даже, чем быть лучше всех и хвост распускать. Только помогать ей сложно. Но ты всё равно попробуй, раз уж я не смог… И прости меня, сын. Если можешь, прости за всё, что я не сумел. И за это, — приложил он почти невидную ладонь в своему животу там, куда Пашке засадил в пьяном угаре отвёрткой.

Призрак стал едва различимым, а потом пропал совсем, и его затихающий голос умолк.

Пашка таращился в стену за Серёгиной кроватью.

Внутри пустело.

Телефон на постели вздрогнул пушем с медведем уныния.

Полуавтоматически взявшись за него, Пашка невидящим взглядом разбил череду достижений и уведомления о новых уровнях (был у него после этого разговора уже сто двадцать первый).

А потом упёрся взглядом в таймер обратного отсчёта. Пятьдесят четыре часа тридцать восемь минут.

Тридцать семь минут.

И тут словно бы опять прозвучал в комнате голос пропавшего бати.

«Катя, если и делает кому пакости, только от безысходности. От хорошей жизни бы никогда, не такая она. Просто обстоятельства у неё тяжёлые».

Отцова Катя… идеально подходящий грешник…