Дополненная реальность. Обнуление до заводских настроек

Глава 19 И снова о гречке

Из леса Пашка выбирался долго. В башке царил такой винегрет, что сосредоточиться не получалось, и он постоянно сбивался с пути. К тому же, оказывается, во время барахтанья с телефоном в грязи отрубились мобильные данные, пропала сеть и почти два часа 2гис слепым котёнком вёл младшего Соколова параллельно дороге, а не к ней.

Ахуй от увиденного и услышанного «прогружался» с заминками. И накатывало на Пашку волнами.

К трём часам, когда он, грязный, как пещерный человек после ритуального боя, наконец-то оказался у обочины, Островскую хотелось не просвещать, а укокошить своими руками. Инопланетяне, мля! Интеграция земной цивилизации!

Ну и как можно быть такой ебанутой⁈ Кинох пересмотрела⁈

Пашка рассвирепел до дракона.

Вот пусть бы и страдала дальше хернёй, умная, бля. Комбинаторша с манией величия!

Но Женька просила помириться, всё рассказать. Что ж. Расскажет Пашка, может, и с радостью. И с тем ещё злорадством. Потому что дура эта, типа гениальная, планирует там свои планы без всякого смысла и толка. Вот это он ей и сообщит с превеликим удовольствием. А дальше пусть сама решает, что делать.

С другой стороны, было Островскую, из-за отчима её, даже и жалко. Хотя куда больше было жалко не её, а Ваху Тамаридзе, который за Пашку вступился когда-то не по настройкам игрой. Ну и мужика этого, который его отец. Был.

Пуп вообще ошизел, выходит. Ну и чего? И ему, что ли, ликбез идти проводить? Убийце ебанутому, по которому тюрьма плачет? Надо становиться просветителем, возвещающим пришествие дьявола в мир человеческий?

Пашка сплюнул и вернулся под прикрытие деревьев: чистить себя игрой от грязюки, возвращать энергию, убирать голод, который начал просыпаться и подводить брюхо.

Сочувствовать Островской долго мешали воробьи. Вся эта её махинация так и заставляла скрежетать зубами!

Нужный для разговора адрес Пашка спросил у Толика, и друг его прислал эсэмэской. Даже сказал, что всё уже сворачивается на поминках, и Островская с Вахой, матерью и родителями Отара собираются домой.

Мля, денёк, конечно, для беседы выбрал Пашка ебейший.

С другой стороны, эта выдра херанула ему воробья накануне своих похорон, разве нет? Какие тогда к Пашке вопросы? Он ей так-то услугу оказывает, не будет страдать хернёй и всю ночь планы планировать по конгломерации с инопланетянами, блять.

Считай, психиатрическая помощь.

Он выбрался на дорогу и заказал такси. Прождал его тут добрые полчаса, продолжая себя накручивать. Пока шёл, мысли скакали в разные стороны.

Теперь, сидя на каком-то камне, Пашка смог их немного упорядочить, только уровень жести от того лишь поднялся.

Женька не просто скопытилась вслед за Лосевым, она стала чудищем и демоном.

Дружественным, конечно, что не может не радовать. Но всё ж таки…

А это она и батю его может найти в Аду, м-да? А то и встречу какую организовать. Хочет Пашка ещё встречу? Готов он спуститься в Преисподнюю живым ради такого, если оно возможно?

Ага, рассказать бате, как и у его шалавы душу оттяпал, не моргнув глазом.

А этой вот, Лебедевой ублюдской, тоже пойти рассказать? Сообщение, может, отправить анонимное? Или по фигу на неё? Навряд ли пойдёт мочить кого кругом. Или пойдёт? Чё он про Лебедеву знает толком, кроме того, что она тащит колбасу из магазов, а потом о том сожалеет?

Такси наконец-то приехало.

Доставило Пашку прямо под дом Островской. Он сверился с сообщением Толика, выбрал подъезд, ввёл код. Поднялся пешком на четвёртый этаж (лифта не было). И позвонил в нужную квартиру.

Надо дёрнуть клушу эту куда-то на улицу, там же, наверное, полно скорбящего, блин, народа. Если верить Толику, вернуться уже были должны. Если нет — придётся ждать.

Открыла высохшая большеносая бабуля в чёрном платке. Из квартиры убойно пахнуло котами.

— Э… Ира дома? — уточнил Пашка.

Тут же за спиной не успевшей ответить бабки в конце захламлённого коридора высунулась из-за угла башка Островской.

— Поговорить надо! — вытянул шею младший Соколов и шагнул к бабульке.

И тут же Люсина одноклассница шарахнулась обратно за угол с диким воплем:

— Закрой дверь!!!

Бабулька перепугалась, отпрянула и навалилась на створку: дом был хрущовкой, квартиры открывались вовнутрь.

— Что за шум⁈ — услышал Пашка сбоку голос Вахи Тамаридзе. Его пальцы взялись за створку. Но в конце коридора из-за угла высунулся на секунду телефон, и почти тут же дверь резким рывком сама вырвалась из руки не успевшего открыть её Вахи и захлопнулась.

В квартире поднимался шум, Вахтанг что-то кричал гулко и неразборчиво, заголосила пронзительно бабулька. Пашка, возмущённый сверх меры, заколотил кулаком.

— «Скорую»! — услышал он отчётливый бас Вахтанга, а потом и его голос резко умолк. За дверью стало тихо-тихо.

Отрубила всех, кажется.

Пашка прекратил барабанить и вдавил кнопку звонка.

— Ты больная! — крикнул он. — Открывай, дура!

Что-то громыхнуло внутри.

Пашка, свирепея, направил на дверь телефон и провернул замок приложением. Но приоткрывшаяся на полсантиметра створка во что-то намертво упёрлась.

— Да ты ёбнулась, что ли? — заголосил Пашка. — Я ничё те не сделаю! Надо поговорить!

Из соседской квартиры высунулся какой-то воинственно настроенный дед с клюкой.

— Что такое тут⁈ Милицию сейчас вызову! — пригрозил он.

Пашка стиснул зубы, развернулся и побежал вниз по лестнице.

Благими, мать его, намереньями!

На втором этаже вынул опять телефон, смахнул три пуша с драконами и набрал эту припадочную через воцап.

— Ты ебанулась⁈ — зашипел младший Соколов, опасливо выглядывая между перил наверх через пролёты: не увязался ли дед следом.

— Отвали от меня! Ты ко мне не подойдёшь! — загудела Островская в трубке. — Поздравляю, раз ты такой умный! Умный — и радуйся! Припёрся своими бонусами мне память менять⁈ Хера с два, понял⁈ Я, во-первых, подстраховалась, и всё опять потом узнаю, во-вторых, хрен ты меня вообще поймаешь, слышишь, Соколов⁈ — перешла на визг она. — И дружки твои тебе не помогут! Я всё равно на них выйду, ты меня понял⁈

— Всё сказала? — процедил Пашка, выдержав паузу. — Теперь мозги включи. На хера мне в дверь звонить, чтобы чистить память? Проще из-за угла поймать.

— Я не выйду, значит! — проверещала Островская испуганным, дрожащим голосом.

— Никогда? — уточнил Пашка и вытащил сиги.

— Не лезь ко мне, Соколов, понял⁈ Больше я тебя не буду дёргать вообще. Клянусь.

— Поговорить надо. Недолго, — прервал Пашка.

— Ага, как же! — зло засмеялась она.

Младший Соколов зажмурился. Его неимоверно бесила эта бредятина! Плюнуть, что ли? Пусть развлекается?

Но не хотелось подводить Женю.

— Давай мобилу тебе отдам на время разговора? — закатил глаза он. — Успокоишься?

— Левую? — хмыкнула Островская. — Спасибо, я в курсе этой схемы.

— Да блять, уймись! На хуя мне тебя уговаривать, проще подождать! Мне поговорить надо, реально!

— Говори так, — отрезали в динамике воинственно.

— Так ты не поверишь! — рявкнул Пашка.

— Ну да, если мне мозги не прочистить — не поверю! Я не такая дебилка как ты!

Телефон у уха вздрогнул драконом.

— Нет, ты именно что дебилка! — свирепо зашипел Пашка. — Нет никаких инопланетян и развитых цивилизаций, понятно⁈ Меньше надо телек смотреть! Я, ты, Васин, Марципан — мы, блять, души дьяволу продали. И получили игру. Проверить можешь сама: погугли заповеди и грехи. Достижения приходят за их нарушение.

— Что за дичь⁈ — ахнула Островская. — Ты бухой, что ли⁈ — предположила она подозрительно.

— Скажи «о боже», — процедил Пашка. Телефон вздрогнул.

— На хрен иди, придурок! — огрызнулась она.

— Скажи «о боже», тебе сложно?

Телефон вздрогнул опять.

— О боже! — зло передразнила Островская.

— Тебе пришло достижение с перевёрнутым игреком, правильно? — холодно поинтересовался Пашка.

Она не ответила.

— Это еврейская буква «гимель», можешь тоже погуглить, — продолжал младший Соколов. — Соответствует третьей заповеди: не произносить имя Господа всуе.

— Ты больной, реально! — выпалила Островская поражённо. — Какие заповеди⁈

— Библейские, бля. Погугли их и проверь, там несложно. У бабки своей из сумки вытащи бабло, придёт восьмой значок, за воровство. Развлекайся, короче. Игруха наша — договоры с дьяволом на современной основе. Смысла воевать друг с другом — ноль. Прилога всегда возвращается, пока ты живой. Её не инопланетяне, а черти тебе послали. А я ссылки распределять должен, потому у меня безлимит и особые функции. Дальше думай сама, — проговорил Пашка. — Только имей в виду, что новым сисадмином навряд ли выберут того, кто со мной что сделал. Это если у тебя вдруг злодейский гений в новое русло переключится. Убьёшь меня, останешься ровно там, где и сейчас, только «вав» придёт в достижения.

— В смысле убью⁈ Ты вообще неадекватный, тебе лечиться пора! Или реально думаешь, что я способна с тобой или ещё кем что-то прям такое сделать? — возмутилась Островская. — Иди к психиатру!

— Ты и не то можешь, — выплюнул Пашка. — Но мне так-то пох. Всё. Давай. Изучай туториал. Захочешь обсудить, звони. Пожалуйста, что просветил, блин, — съязвил он.

И отрубился. Раздавил окурок о мусоропроводную трубу.

«Гимели» повысили уровень до сто двадцать четвёртого.

«Ща эта психованная там офигеет как следует», — злорадно пронеслось в голове по пути вниз, и Пашка усмехнулся. А игруха выдала льва тщеславия.

— Соколов! — окликнули откуда-то сверху уже на улице, и он задрал голову. Островская стояла на захламлённом балконе, плохо видная из-за ярких лучей солнца. — Подожди! Можешь подняться⁈

Пашка хмыкнул, получил ещё льва и вернулся в подъезд.

Дверь квартиры была открыта. На полу у входа спали бабулька в платке и Ваха. Огромный, в потолок, гардероб, которым, видимо, она забаррикадировала дверь, перекрывал сейчас поворот на кухню.

Жутко разило кошаками. Одна из причин, покоцанный рыжий котяра, боязливо нюхал спящего поперёк коридора Вахтанга.

Островская протянула руку.

— Что? — не понял Пашка.

— Давай телефон. Ты сказал.

Он закатил глаза, вынул мобилу из кармана и передал в руки Островской.

— Три уровня подняла только что. И «боже» работает, и «господи», и такое всякое, — насторожённо объявила она. — Не в формулировке дело, выходит. Что за нах?

— Я уже объяснил.

— Ты хочешь, чтобы я в чертей поверила? — прищурилась Островская насмешливо.

— В инопланетян же ты поверила, — пожал Пашка плечами.

— Откуда ты знаешь? Про это в письме не было. Ты его вскрыл, да? Не стал доставлять?

— Лосев умер. Доставлять некому.

— Как — умер⁈ — встрепенулась она. И попятилась.

— Покончил, мать его, с собой! Как ты умудрилась на меня выйти⁈ Я же изменил тебе память, всем вам.

Островская сощурилась. Помедлила с полминуты, о чём-то размышляя. Потом толкнула дверь в комнату, где на кровати спала беспробудным сном потасканная тётка в чёрном платье. Прошла к письменному столу, выдвинула ящик. И вынула два зип-пакетика для бисера. В одном было две крупинки гречки, второй оказался почти полный коричневыми зёрнышками.

— Я странная какая-то была после новостей о смерти Игоря Максимовича, — проговорила она, бросив пакетики на стол. — Синяк на лице откуда-то взялся. Потом переодевалась — и из капюшона толстовки посыпалась сухая гречневая крупа. И в лифаке ещё была, за воротом. А когда вечером мы встретились в кафе, ты счёт оплачивал, вынул из кармана карту — и с салфеткой смятой тоже крупа выпала. Меня это удивило, и я её забрала. — Она постучала ногтем по пакетику с двумя гречинками. — Дома собрала то, что из моей одежды вытряхнулось. Начала сканить приложением.

— Офигеть, и чё? — Пашка понял, что слушает как заворожённый.

— Оба образца оказались из одной фабричной упаковки, вот что, — хмыкнула Островская не без гордости. — В инфо, в глубине, было. Ну я стала уже смотреть историю крупинок по геолокации, где они перемещались, по часам. Чтобы найти, когда бывали в одной точке в одно время. Там, по логике, ты и я должны были находиться одновременно, хотя я этого не помнила напрочь. Почему-то тогда мне казалось, что ты навряд ли нас бы наёбывал, странное какое-то к тебе доверие вдруг проснулось. Но надо было проверить. Ты и взаимоотношения нам можешь менять?

— Ебать ты Шерлок Холмс! — восхитился Пашка и, кажется, первый раз испытал к ней уважение. — Да, могу. Толку только, как погляжу, мало. Надо было сотку доверия херануть, блин.

— Ну спасибо. Фиг тебе, а не доверие. Доверие заслужить нужно. У меня отношение выправилось само за полдня, когда я на твою квартиру по геолокациям гречки вышла. Поняла, что умеешь, блять. Ну и заслала туда Игоря, потому что выходило, что ты не только всем можешь память править, но и нам. Рисковать не хотела. Про план с воробьями ты, я так понимаю, сам уже понял. Как меня вычислил?

— Подсказали, — признался Пашка. — Одна знакомая демоница.

Островская прыснула. Потом напряглась.

— Ты серьёзно? — скривилась она. — Откуда у тебя возможность нам память править? У меня уровень выше твоего уже.

— Ты проверила заповеди?

— Да ну это ерунда же какая-то! — возмутилась она. — Я же знаю, что ты с какими-то смотрящими встречался! Хочешь сказать, что это были черти⁈

— Проверь заповеди, — повторил Пашка и сел на кровать рядом со спящей тёткой.

Островская состроила невообразимую мину на своей игровой морде, а потом уткнулась в телефон. Что-то поклацала в поиске.

— Единственный бог — это наука, — скривившись, объявила она, глядя на дисплей. Потом вздрогнула. Глаза забегали по строчкам. — Вахтанг меня избивает постоянно, — как-то сдавленно пискнула Островская затем и вздрогнула опять. — Да ну быть такого не может, что за фокусы⁈

— Ты же тоже не читала лицензионное соглашение? — глядя в ковёр, поинтересовался Пашка. — От «Дополненной реальности»?

— Это какой-то странный прикол. Не может быть никакого дьявола, блин.

Младший Соколов помедлил, а потом протянул ладонь.

— Дай мою мобилу. Вы с Марципаном и Васиным хотели мою память после смерти историка посмотреть в том воспоминании, которое я почистил.

— Знаю, я видела видос из истории твоей кухни, — хмыкнула Островская.

— Ну так я тебе тот день сейчас загружу. В оригинале.

Она помедлила. Закусила губу. Потом сказала, что мать вырывала ей волосы, дед сдал в детский дом, а миром правят олимпийские боги. Завтыкала на полученные «достижения».

И отдала-таки Пашкин телефон владельцу.

Видос про Везельвула она смотрела в полном ахуе.

— Это же монтаж, правда? — наконец выдавила Островская помертвевшими губами. — Ты меня разводишь, да?

— Думай, что хочешь, вот серьёзно, — разозлился Пашка. Забрал из её наманикюренных пальцев мобилу с перекрывшим воспоминание новым драконом и поднялся.

Островская уставилась невидящими глазами прямо перед собой.

Пашка помедлил с минуту, а потом пошёл из комнаты, переступил в коридоре через бабку и Вахтанга и наконец-то вырвался из кошачьей вони на воздух.

Спустился вниз.

В голове воцарялась пустота.

Островская жила от Соколовых очень рядом, к себе он дотопал за пять минут. Открыл дверь своими ключами.

Похоже, в квартире никого не было. В коридоре, на месте буйства архангельского электрика, за время Пашкиного исчезновения из дома появилась свежая обоина. Рядом стоял боком рулон и высилась на разостланном пустом пакете подтёкшая банка клея.

Пашка разулся и наведался к умывальнику: несколько раз окатил лицо холодной водой.

Всмотрелся в изображение в зеркале. Вздохнул и принялся чистить от грязи телефон: болотная густая муть засохла коркой и попала под боковые кнопки, мешая нажатиям. Пришлось приспособить зубную щётку, надо бы потом не забыть новую прикупить или сказать мамке.

Грязь сходила плохо, потому что много воды Пашка лить боялся: вообще не улыбалось сейчас ухайдокать мобилу.

Перед глазами вместо телефона и стекающей грязи стоял жуткий силуэт паучьей туши Жени над кустами папоротника.

Минут через десять, когда он почти что закончил очистительные манипуляции, в дверь позвонили.

Островская, что ли? Отмерла там и нуждается в диалоге?

А он, блять, в психологи не нанимался!

Не вытерев рук, Пашка мотнулся открывать. Распахнул тамбур и отшатнулся, потому что там кто-то стоял, а дверь на лестничную клетку оставалась закрыта. И свет не горел.

Больше ничего толком сделать Пашка не успел: фигура подняла руку, что-то резко щёлкнуло, словно палкой саданули по натянутому брезенту, в темноте тамбура слабо и коротко блеснуло — и тут же Пашка почувствовал тупой, очень сильный удар в живот. Но будто бы не снаружи, а откуда-то изнутри.

Он инстинктивно схватился за полыхнувшее пузо, выронив мокрую мобилу; согнулся вперёд, сбивая рулон обоев. Увидел на пальцах красное.

Вдохнуть не получилось, рот ловил воздух, но лёгкие не наполнялись совсем.

Показалось, что брюхо немеет. Ватное тепло поползло во все стороны. Но только на доли секунды — потом Пашку всего разом пронзил жгучий спазм там, куда ударило непонятно чем. Пламенеющая резь растекалась в животе тупыми волнами. Во рту появился металлический привкус. В ушах бешено зашумела кровь, руки задрожали.

В глазах у Пашки темнело, ноги, руки и башку разом окатило ледяным холодом. Звуки вокруг уходили под воду.

Соколов-младший упал на колени. Ему казалось, что от каждого движения внутри проворачивается нож. К горлу подкатила рвота, но его не тошнило, только от позывов снова и снова крутилось в брюхе невидимое лезвие. На лбу выступил ледяной пот.

— Допрыгался, Соколик? — услышал Пашка словно бы из колодца и кое-как поднял голову. Из тёмного тамбура в квартиру шагнул Егор Краснопупинский. Нагнулся, поднимая около ведра с клеем Пашкину мобилу.

Пальцы и ноги стремительно леденели. Пульсирующая, распирающая боль в животе собралась в глухой ком, словно внутри что-то набухало. Во рту стало сухо, кожа сделалась липкой и влажной.

— Ну и где твой сто двадцать четвёртый уровень, Соколик⁈ — расхохотался Пуп. — Давай, до свиданья!

И он поднял зажатый в руке пистолет с длинным, вытянутым дулом. Пашка, не веря своим глазам, попытался отстраниться, судорожно сжимая кровоточащее брюхо. Едва смог выпростать вперёд левую ладонь, слабеющую с каждой секундой.

А Пуп растянул губы в безумной улыбке и выстрелил ещё раз.