Эпоха Титана 4

Глава 6

Свет.

Яркий, тёплый, до тошноты солнечный. Он лился откуда-то сверху золотыми потоками, заливал всё пространство мягким сиянием без теней. Я щурился, пытаясь разглядеть источник, но его не было. Просто свет, везде, всюду, невыносимо приятный.

Под ногами мрамор. Белый, отполированный до зеркального блеска, отражал потолок — расписанный фресками с облаками, лучами божественного света. Классическая людская пошлость о рае.

Я поднял руку перед лицом. Пальцы, пять штук. Ногти ухоженные, кожа бледная, мягкая, без единого шрама. Я провёл большим пальцем по ладони — гладкая, нежная, будто никогда не держала оружия, не ломала кости, не рвала плоть.

Человеческая рука.

Я посмотрел дальше. Тело — худощавое, но жилистое. Одет в белую рубашку с закатанными рукавами, льняные брюки, босые ноги. На пальце перстень с гербом, которого я не знал.

Моргнул, перевёл взгляд вперёд. Зал огромный, колонны подпирали своды, между ними тянулись красные ковры. В центре — трон. Массивный, резной, из тёмного дерева с золотыми вставками. Бархатная обивка, подлокотники в виде львиных лап.

Я сидел на нём. На голову, что-то давило. Поднял руку, нащупал металл — корона? Тяжёлая, украшенная камнями, которые впивались в кожу лба.

— Папа! — голос громкий, радостный.

Я резко обернулся.

Медведь?

Огромный, бурый, выше человеческого роста. Он шёл на задних лапах, передние болтались свободно. Морда добродушная, глаза блестели, а ещё они были человеческими.

Он остановился в двух шагах от трона, протянул лапу:

— Папа, мы скучаем!

Голос звучал искренне, с придыханием, как у ребёнка. Я смотрел на медведя, на его морду, на протянутую лапу с когтями длиной с палец. Мозг отказывался обрабатывать картинку. Что за бред? Я не ответил. Просто сидел, сжимая подлокотники трона. Пальцы впивались в мягкую обивку, ногти царапали дерево под ней.

И тут я их заметил.

Девушки. Они стояли полукругом вокруг трона, все как на подбор — красивые, молодые, в лёгких платьях. Блондинки, брюнетки, рыжие. Разные лица, разные фигуры, но взгляды одинаковые. Обожание. Они смотрели на меня снизу вверх с восхищением, с готовностью, с преданностью. Некоторые держали руки у груди, другие протягивали их ко мне, приглашающе. Улыбки тёплые, глаза полуприкрыты.

Одна шагнула вперёд — светловолосая, в белом платье. Села на колени у подножия трона, положила голову мне на колено, погладила ладонью по голени. Посмотрела вверх:

— Мы так рады, что ты с нами, — прошептала она медовым голосом.

Голос её становился всё тише, слова расплывались в тягучую мелодию.

Я почувствовал тошноту. Физическую, реальную тошноту. Желудок сжался, горло сдавило, во рту появился кислый привкус. Я сглотнул, пытаясь подавить рвотный позыв.

Это не рай. Это ад, худший из возможных.

Я — человек: слабый, мягкотелый, ничтожный. Сижу на троне, окружённый гаремом покорных самок и говорящим медведем. Счастливый, довольный…

Руки задрожали сами, разжал пальцы, посмотрел на ладони — они тряслись мелкой дрожью, которую невозможно было остановить. Кожа покрылась холодным потом, капли выступили на лбу, потекли по вискам.

Нет.

НЕТ!

Я не это! Я не «он»! Не этот блондин с голубыми глазами, не этот самодовольный царёк, не этот… Девушка у колена погладила меня по ноге выше, её пальцы скользили по ткани брюк, поднимались к бедру. Она улыбалась, губы раскрылись, показывая белые зубы:

— Позволь нам… — начала она.

Медведь моргнул, опустил лапу:

— Папа? — голос стал неуверенным, обиженным, — ты… не хочешь играть?

Я встал с трона. Корона свалилась с головы, покатилась по ступенькам, звякнула о мрамор. Я шагнул вперёд, ноги подкашивались, равновесие нарушалось. Слабое человеческое тело не держало меня. Зал начал меняться.

Свет потускнел, стал серым, холодным. Фрески на потолке потемнели, краски выцвели, облака превратились в тучи. Колонны треснули, по стенам поползли трещины. Девушки замерли. Трон за моей спиной рассыпался.

Медленно, будто от старости. Дерево крошилось, превращалось в труху, золото тускнело, обивка гнила на глазах. Конструкция проседала, ломалась, падала частями на пол. Я стоял посреди разрушающегося зала и смотрел на свои руки. Они всё ещё были человеческими — бледными, мягкими, слабыми.

Ярость вспыхнула внутри. Не эмоция — суть. Чистая, первозданная ярость Титана, которому показали клетку и сказали: «Вот твой дом». Я сжал кулаки, поднял голову, посмотрел на потолок — он трескался, куски штукатурки падали вниз, разбивались о мрамор.

— НЕТ! — рявкнул я.

Голос вырвался из груди раскатом, эхом пронёсся по залу, заставил стены задрожать. Колонны качнулись, одна рухнула с грохотом, подняла облако пыли.

Я не останусь здесь. Не буду этим жалким подобием человека. Не приму эту пародию на жизнь.

Тело. Моё тело. Оно где-то там, за пределами этого кошмара. Мёртвое, сломанное, но «моё». Я должен вернуться в него. Любой ценой.

Зал рухнул. Потолок обвалился разом, стены рассыпались, пол провалился. Всё превратилось в хаос из камней, пыли, осколков. Я падал вместе с обломками, летел вниз, в темноту, которая разверзлась подо мной.

И в последний момент перед падением я увидел его. Слева, в толще разрушающегося пространства — разрыв. Тонкая светящаяся линия, золотая и яркая. Она вела куда-то вниз, уходила в бездну, но я чувствовал — там моя цель.

Рядом появился какой-то старик и улыбнулся, укорительно покачал пальцем и хлопнул в ладоши.

Мир взорвался.

— Куда ты полез, Магин… — сказал этот мужик на прощание.

Тьма. Абсолютная, плотная, осязаемая. Она давила со всех сторон, сжимала, душила, не давала двигаться. Я висел в ней, неподвижный, лишённый тела, лишённый формы.

Только сознание. Где-то внизу, в глубине тьмы, я почувствовал его. Тело. Не видел — чувствовал. Связь тонкая, едва уловимая, но существующая. Золотая нить, которая тянулась от моей сути вниз, к мёртвой плоти.

Я рванулся к ней и почувствовал сопротивление. Тьма сжалась плотнее, не хотела отпускать. Она тянула назад, в глубину, пыталась растворить, рассеять по эфиру. Я толкнул волю вперёд, заставил себя двигаться.

Нить приближалась, я протянул призрачную руку, схватился за неё. Энергия обожгла мгновенно ледяным холодом, пронизывающим до самой сути. Я сжал хватку сильнее, не отпуская.

Потянул себя вниз по нити. Тьма рвала меня. Она цеплялась за края духовной проекции, отрывала куски, пыталась остановить. Я чувствовал, как моя суть редеет, теряет плотность, становится всё менее материальной.

Не важно. Я тянул себя дальше, сжимая золотую нить обеими руками. Каждое движение отнимало энергию, каждый рывок стоил частички меня самого.

Но я продвигался, тело появилось внизу. Ускорился. Последний рывок, я метнулся вниз, скользя по нити как по канату. Тьма взвыла позади, её щупальца ухватились за мои ноги, тянули обратно.

Я игнорировал их, тело было прямо подо мной. Я видел каждую деталь — разорванные мышцы, сломанные кости, остановившееся сердце. Видел, как последние капли жизни уходят из клеток, как начинается распад.

Нырнул.

Столкновение.

Невыносимая, всеобъемлющая боль. Она накрыла меня волной, залила каждую клетку, каждый нерв. Будто я прыгнул в кипящее масло голым.

Тело отторгало меня.

Мёртвая плоть не хотела принимать живую душу обратно. Она сопротивлялась, пыталась вытолкнуть, отвергнуть как чужеродный объект. Я чувствовал, как мою суть выдавливает наружу, как связь рвётся.

Нет!

Я вцепился в тело изнутри. Проник в каждую клетку, в каждую молекулу, растворился в самой структуре плоти. Силой воли заставил её принять меня. Я не знал, сколько времени прошло — секунда или час. Я просто держался, не отпускал, вживлялся обратно в оболочку, которая больше не хотела быть моей.

И постепенно сопротивление слабело. Плоть начала принимать душу. Медленно, неохотно, но принимала. Я чувствовал, как связь крепнет, как духовная проекция сливается с телом, становится единым целым.

Сердце… Оно не билось. Мышца мёртвая, холодная, разорванная в нескольких местах. Кровь застыла в камерах, клапаны не двигались.

Я нырнул в грудь, нашёл сердце внутренним зрением. Сосредоточился на нём, собирая последние крохи энергии, которые остались от духовной проекции. Мгновенное сжатие энергии в точке, резкое высвобождение. Я создал его внутри сердечной мышцы, в самом центре.

Выпустил.

Удар.

Электрический разряд прошёл по тканям, заставил мышцу дёрнуться. Кровь хлюпнула, но сердце не запустилось. Просто один спазм и тишина. Ещё раз, я собрал энергию снова, влил последнее, что оставалось. Импульс ударил сильнее, глубже, прошёл по всем желудочкам.

Сердце качнуло. Один удар, потом второй, третий. Ритм сбивчивый, неустойчивый, но он есть. Кровь потекла. Медленно, вязко, с трудом проталкиваясь по сосудам.

Лёгкие. Они не работали, заставил диафрагму дёрнуться, мышцы сжались, грудная клетка расширилась. Воздух хлынул внутрь — тёплый, влажный. Вдох, он был мучительным, болезненным, будто я вдыхал битое стекло. Лёгкие горели, трахея саднила, рёбра скрипели под нагрузкой.

Тьма отступила, не сразу, а постепенно. Она цеплялась за меня последними щупальцами, пыталась утащить обратно. Я оттолкнул её силой воли, разорвал последние нити, которые связывали меня с эфиром.

И выключился.

Голоса. Искажённые, далёкие, будто доносятся из-под воды. Я слышал их краем сознания, не различая слов, только интонации — напряжённые, быстрые, обеспокоенные.

— … пульса нет…

— … разряд…

— … снова, быстрее…

Звук резкий, высокий. Писк аппаратуры. Потом удар — не в тело, в само существование. Электрический разряд, который прошёл сквозь грудь, заставил сердце дёрнуться.

Тело выгнулось дугой.

Я почувствовал это отстранённо, будто происходило не со мной. Спина оторвалась от поверхности, руки дёрнулись, голова запрокинулась назад.

— Есть ритм! — голос женский, молодой, взволнованный.

— Давление?

— Растёт… шестьдесят на сорок… семьдесят…

— Готовьте носилки, быстро!

Меня подняли. Руки под спиной, под ногами. Перенесли на что-то мягкое, и покатили. Я попытался открыть глаза. Веки не слушались — тяжёлые, будто налитые свинцом. Я напряг мышцы лица, заставил их подняться. Щель, узкая, размытая. Свет ударил в глаза, заставил зажмуриться обратно.

— Он в сознании? — голос мужской, старше.

— Не знаю, реакция на свет есть…

— Везите в палату, капельница из зелёнки сто процентная, обезболивающее… И лекарей всех, что есть.

Слова терялись, я проваливался обратно в темноту, но уже не ту, что была раньше. Это был обычный сон только: тяжёлый, беспокойный, полный обрывков ощущений. Время текло странно. Я то всплывал на поверхность, то уходил обратно. Ловил обрывки — чей-то голос рядом, прикосновение рук к телу, укол в вену, холод антисептика на коже.

Потом тишина.

Я открыл глаза.

Потолок? Белый, с трещиной, которая шла от угла к центру. Я смотрел на неё несколько секунд, не двигаясь, не думая. Просто фиксировал картинку.

Где я? Повернул голову направо. Боль резанула по шее, мышцы заскрипели, но я заставил себя двигаться. Комната, стены покрашены в бледно-зелёный. У стены — ещё две кровати. На одной лежал Альберт. Голова забинтована, глаза закрыты. Дышал ровно, грудь поднималась и опускалась размеренно. Живой.

На второй — Саша. Нога в гипсе, подвешена на растяжке. Лицо бледное, синяки под глазами. Тоже без сознания, но живой. Я выдохнул, не облегчённо, а просто констатировал факт, так-то мне плевать. Они выжили, значит, взрыв не убил всех, значит, что-то сработало.

Попытался сесть, тело отозвалось болью мгновенно. Она ударила со всех сторон разом — грудь, живот, конечности, голова. Будто каждая клетка кричала одновременно. Я стиснул зубы, продавил боль силой воли.

Сел. Ноги свесил с кровати, поставил на холодный пол. Левая нога ныла глубоко внутри — там, где была сломана бедренная кость. Я пошевелил пальцами ног, согнул колено. Работает и ладно.

Посмотрел на себя. Больничная распашонка, белая, с завязками на спине. Руки в синяках, ссадины на костяшках. На левом предплечье капельница — игла в вене, трубка тянулась к стойке со стеклянной колбой.

Я дёрнул руку, игла вышла из вены с коротким хлопком. Кровь брызнула, но я зажал место пальцами. Через секунду кровотечение остановилось, регенерация сработала, закупорила прокол.

Встал, качнуло. Равновесие нарушилось, мир поплыл перед глазами. Я схватился за спинку кровати, удержался. Подождал, пока головокружение пройдёт. Мысли собрались медленно, как через вату.

Что произошло?

Аномалия. Портал в Катарсис, высший гигант. Я закрыл разрыв, артефакт принца среагировал… взрыв и я умер. Теперь этот принц моя цель. Мало того, что у него есть то, что мне нужно — кровь с силой Титана… Так он ещё покусился на меня? Это смертный приговор.

Память вернула картинку. Удар о скалу, темнота, духовная проекция, борьба за возвращение в тело. Я умер и вернулся. Но это не главное, а ядра, если точнее шесть ядер, которые я собрал в гнезде Луркеров. Ресурс, необходимый для восстановления силы.

Где они? Огляделся. На кровати — только матрас и подушка. Под кроватью — пусто. На тумбочке рядом — кувшин с водой, стакан, никаких вещей.

Где моя форма? Разгрузка, в которой лежали ядра? Шагнул к двери, открыл её. Коридор длинный, стены те же бледно-зелёные. Справа ряд дверей — другие палаты. Слева окна, через которые лился дневной свет.

Людей много, кто-то шёл на костылях, опираясь на стену. Кто-то лежал на каталке, которую катила медсестра. Все в бинтах, гипсе, со шрамами и синяками. СКАшники и аномальщики, судя по форме на тех, кто мог ходить.

Принц устроил праздник из человеческих муравьёв? Я прошёл вперёд, мимо нескольких палат. Заглядывал внутрь — везде то же самое. Раненые, без сознания или в полудрёме. Кто-то стонал, кто-то молчал. Запах лекарств, крови и страха висел в воздухе плотным облаком.

У поста медсестёр остановился. Девушка молодая, лет двадцати пяти, светлые волосы собраны в хвост. Сидела за столом, заполняла какие-то бумаги. Подняла голову, увидела меня, глаза расширились.

— Вы… — начала она, потом осеклась, — палата 304? Вам нельзя вставать!

Голос высокий, взволнованный.

— Где мои вещи? — спросил я прямо.

Она моргнула, не поняв сразу.

— Что?

— Вещи, — повторил медленнее, — форма, где?

— Я… я не знаю, — она замялась, переводя взгляд с моего лица на бумаги перед собой, — все личные вещи поступивших забирают в хранилище. Но вам сейчас нельзя туда, вы должны…

— Где хранилище? — перебил её.

— Первый этаж, вход через подсобку, — ответила она автоматически, — но туда не пускают без разрешения, там охрана…

Я развернулся, пошёл к лестнице.

— Подождите! — крикнула она мне в спину, — вы не можете просто…

Не слушал, шёл вперёд, босые ноги шлёпали по холодному линолеуму. Тело ныло, протестовало против движения, но я игнорировал сигналы. Мне нужны ядра, без них я не восстановлюсь. Останусь в этой жалкой оболочке, слабым, уязвимым, почти человеком.

Неприемлемо.

Лестница впереди. Я ускорился, почти побежал. Мимо проносились двери, окна, люди. Кто-то шарахнулся, увидев меня — босого, в больничной распашонке, со следами крови на руках. Спустился на первый этаж. Коридор шире, светлее. Больше народу — врачи в белых халатах, санитары, посетители. Я протиснулся сквозь толпу, искал взглядом нужный указатель.

— Эй! — окликнул кто-то позади, — стойте!

Пошёл дальше, меня схватили за плечо.

— Вы… — мужик вылупился на меня с открытым ртом, — Большов? У тебя в карте «смерть констатирована» несколько раз. Какого чёрта ты ходишь?

— Ты кто? — спросил я, бегая глазами в поисках ориентиров.

— Семён Эдуардович Шмель, один из врачей, что тебя спасал, молодой человек, — голос мужика дрожал.

— Понятно, — кивнул.

— Вам нельзя…

— Что? — поднял бровь.

— Вы на ногах? После всего? Невозможно!

— Где хранилище? — перебил его.

— Что? А? — он хлопал глазами.

Бесполезен.

Увидел дверь с табличкой «Подсобка/Хранилище» чуть ниже. Спустился по лестнице, толкнул дверь, вошёл.

Ещё одна лестница, что уходила вниз, узкая, плохо освещённая. Стены кирпичные, сырые, с потёками. Запах плесени и затхлости ударил в нос. Спустился быстро, перепрыгивая через две ступеньки. Внизу ещё одна дверь, металлическая, с щеколдой.

Дёрнул на себя, открылась. Передо мной предстала небольшая комната, забитая стеллажами. На них пакеты, коробки, всё подписано бирками с именами и номерами палат.

У стола сидел старик. Лет семидесяти, лысый, в очках. Читал газету, не поднимая головы. Услышал шаги, посмотрел поверх очков:

— Чего надо? — голос хриплый, недовольный.

— Мои вещи, — сказал я, — сержант Большов, СКА.

Он покосился на меня, оценил взглядом — босые ноги, больничный халат, следы крови. Поморщился:

— Документы есть?

— Нет.

— Тогда иди отсюда, — махнул рукой, — без документов не выдаём. Правила.

Я шагнул ближе к столу, оперся ладонями о поверхность. Наклонился, посмотрел ему в глаза:

— Где. Мои. Вещи?

Старик сглотнул. Взгляд заскользил в сторону, потом вернулся. Он видел что-то в моём лице — что-то, что заставило его сдаться.

— Увезли, — буркнул он, отворачиваясь, — только что. Все вещи тех, кто поступил сегодня ночью. Спецтранспорт забрал.

Удар словами, но это был удар. Мир качнулся, картинка поплыла. Я выпрямился, отошёл от стола на шаг.

Увезли. Ядра… мои ядра…

— Куда? — голос вышел хриплым, — кто забрал?

— Откуда мне знать? — старик пожал плечами, — приказ сверху. Грузовик подогнали, загрузили всё и уехали. Минуты две назад, не больше.

Пару минут?

Я развернулся, рванул к выходу. Старик крикнул что-то вслед, но я не разбирал слов. Поднялся по лестнице за секунды, распахнул дверь в коридор.

Побежал мимо людей, мимо врачей, мимо поста охраны. Кто-то пытался меня остановить, хватал за руку, но я вырывался, толкал, не замедляясь.

Нашёл выход — двойные стеклянные двери, за которыми виднелась улица. Толкнул их, вывалился наружу.

Холод ударил мгновенно. Воздух морозный, резкий, обжигал лёгкие. Асфальт под босыми ногами ледяной, моментально отнимал тепло. Я поёжился, но не остановился.

Огляделся. Больница — многоэтажное серое здание. Вокруг парковка, несколько машин, ворота впереди. За воротами — улица, движение, город.

И грузовик. Зелёный, с брезентовым тентом из СКА. Он выезжал из ворот, медленно поворачивая на дорогу. Я увидел его боком — кузов закрыт, на борту номера.

Рванул, ноги понесли сами, тело включило запасы адреналина, подавило боль. Я летел через парковку, обгоняя машины, перепрыгивая через бордюры. Грузовик набирал скорость, выехал на дорогу, двигатель взревел. Он ускорялся, уходил. Метров пятьдесят между нами, сорок, тридцать.

Я бежал быстрее, форсировал тело, выжимал последние капли энергии. Лёгкие горели, сердце колотилось в бешеном ритме, в глазах темнело.

Двадцать метров. Грузовик набрал скорость окончательно, я не успеваю. Он уйдёт, и я потеряю ядра навсегда и свою возможность вернуть, то что потратил на это тело второй раз.

Нет!

Последний рывок, я прыгнул. Пальцы схватились за край тента, зацепились за металлическую скобу. Тело повисло в воздухе, ноги волочились по асфальту. Я подтянулся, перехватился второй рукой, забросил ногу на борт.

Влез в кузов. Рухнул на пол, грудь вздымалась, не мог отдышаться. Несколько секунд просто лежал, смотря в брезентовый верх тента. Потом сел и огляделся. Кузов забит пакетами. Десятки, может, сотни. Все подписаны бирками — имена, номера, даты. Вещи раненых, которых свезли в больницу после операции принца.

Я начал перебирать их. Рвал упаковку, заглядывал внутрь. Чужие формы, сапоги, бельё, оружие. Не моё, не моё, не моё.

Руки тряслись. От холода, от усталости, от нарастающей паники. Моя сила Титана почти на нуле! Если мне не восстановить её немедленно, если не запустить каналы, что связывают её и ядро в теле, то я останусь человеком… Просто долбанным человеком навсегда.

Неприемлемо! Я копался в куче, швырял пакеты в сторону, искал, искал, искал…

Нашёл. Пакет с биркой «Большов В., СКА, 304». Разорвал упаковку одним движением. Внутри форма — разорванная, залитая засохшей чёрной кровью. Разгрузка, ботинки, нож в ножнах. И ядра. Я схватил первые два, сжал в ладонях, активировал технику поглощения. Мысленная команда — разрушить структуру, смешать энергию с примесями, втянуть внутрь.

Ядра лопнули, превратились в тёплую кашу, которая начала впитываться через кожу. Я почувствовал, как энергия течёт по рукам, проникает в тело, достигает…

Ничего. Каналы не отозвались, энергия просочилась внутрь и… исчезла. Растворилась, ушла в никуда, будто я вылил воду в песок.

Я замер, посмотрел на ладони — пустые, влажные от остатков жижи. Потом внутрь себя, туда, где должны быть каналы магии и сила Титана.

Пустота, не абсолютная, что-то всё-таки осталось. Тонкие ниточки энергии, еле различимые, спазмированные, закупоренные. Они не двигались, не пропускали силу.

Заблокированы.

Сердце ёкнуло, холодный пот выступил на лбу, ладони стали липкими. Человеческое тело отреагировало на угрозу — выброс адреналина, учащённое дыхание, дрожь в конечностях. Человеческая паника подкатила волной. Я потерял силу? Я стану… человеком? Тем блондином из видения, слабым, мягкотелым, никчёмным?

НЕТ!

Я схватил ещё два ядра, сжал изо всех сил. Техника поглощения активировалась, ядра лопнули, энергия влилась внутрь. И снова ничего. Она прошла сквозь тело, не задержавшись. Каналы не приняли её, не усвоили. Просто пропустили мимо, как решето воду.

Руки затряслись сильнее. Тело без силы Титана брало верх надо мной. Да хрен там плавал! Рыкнул и посмотрел на последние два ядра. Самые крупные, самые насыщенные. Последний шанс.

Взял их обеими руками, прижал к груди. Закрыл глаза, сосредоточился полностью. Мысленно нырнул внутрь, нашёл каналы, попытался их расширить, разблокировать силой воли. Боль пронзила череп, острая, как гвоздь в висок. Я вскрикнул, согнулся пополам. Из носа хлынула кровь, она тут же закапала на пол кузова, на ядра в руках.

Каналы не открывались, они были закупорены. Тело отвергало магию, не хотело пропускать её. Последствие смерти и возвращения. Душа срослась с плотью, но связь нарушена, искажена.

Активировал поглощение последний раз, ядра лопнули в руках, энергия хлынула потоком. Я толкнул её внутрь, заставил каналы принять, пробил блокировку волей. Боль взорвалась в голове. Мир почернел на секунду, не смог вдохнуть. Сердце пропустило удар, в глазах поплыли красные пятна.

Энергия прошла… и растворилась.

Каналы сжались обратно, заблокировались плотнее. Я сидел на полу кузова, в больничном халате, босой, с кровью на лице. В руках пустота. Грузовик резко затормозил, меня качнуло вперёд, я схватился за борт, удержался. Двигатель заглох, слышались голоса снаружи — мужские, командные.

Тент дёрнулся, кто-то отстёгивал его снаружи, я сидел неподвижно, глядя на пустые ладони.

Тент откинули. Дневной свет ударил в глаза. Я прикрыл их ладонью, щурясь. Снаружи силуэт. Голос знакомый, с ноткой удивления:

— Володя?