Европейская гражданская война (1917-1945)

8. Государственные отношения между Германией и Советским Союзом

Германо-советские отношения описывались в научной литературе гораздо чаще, чем отношения коммунистов и национал-социалистов. Если мы ставим в центр интереса эти последние отношения, то вышеупомянутые межгосударственные связи отступают на второй план, во всяком случае, до 1933 г., поскольку национал-социалисты были в немецкой политике по отношению к Советскому Союзу и коммунизму главными представителями социально-политической линии, то есть той линии, которая видела в них прежде всего волю к мировой революции и намерение уничтожить буржуазию и была в этом согласна с самими коммунистами – только с обратным знаком. Но государственно-политическая линия не была просто противоположна социально-политической. Обе линии многообразно переплетались, между ними нередко возникала напряженность, но никогда – взаимоисключающая противоположность.

В некотором смысле государственно-политическая линия была даже старше: Германия благодаря своей поддержке революционной пропаганды – из стратегических соображений – во время войны, но прежде всего потому, что допустила проезд Ленина через свою территорию, была своего рода основательницей Советского Союза, а после Брестского мира его я ко^илищей в решающие месяцы. Но красный террор, вопли о помощи многих представителей буржуазии, революционная пропаганда в немецкой армии и за линией фронта не остались без влияния на руководителей государства, и как кайзер, так и рейхсканцлер Гертлинг, а также начальник северо-восточного штаба генерал Макс Гофман серьезно носились с мыслью послать немецкие войска на Петроград и Москву, чтобы установить дружественное Германии белое правительство. Но белые далеко не все были дружественно настроены к немцам, и к тому же были в большой своей части красными: ни одна партия не стояла решительнее на стороне Антанты, чем эсеры, и как раз убийство левыми эсерами немецкого посланника, графа Мирбаха, окончательно убедило немецкое правительство в том, что большевики – единственная значительная и организованная сила в России, которая решительно отвергает продолжение войны. Поэтому новый госсекретарь министерства иностранных дел фон Гинце отверг все прочие устремления1 и заключил в конце августа 1918 года так называемые "дополнительные соглашения" с Советской Россией, которые означали для Ленина новую передышку.

Всего два месяца спустя московские руководители могли с большим облегчением и торжеством вступить в первый контакт с революционным немецким правительством. Каково же было их разочарование, когда народный уполномоченный Гаазе повел себя холодно и сдержанно, а чуть позже правительство Эберта выразило резкий протест против вмешательства во внутренние дела Германии, состоявшего в многочисленных воззваниях и прокламациях советского правительства. Поэтому дипломатические отношения, прерванные правительством кайзера под самый конец его существования, так и не были возобновлены, а после гибели Розы Люксембург и Карла Либкнехта, в которых уже видели будущих президентов Немецкой Советской республики, отношения становились все хуже и хуже, не в последнюю очередь из-за сопротивления, которое продолжали оказывать немецкие войска в Прибалтике продвижению русских и местных красных. В то же время такие люди, как, например, министр иностранных дел граф Брокдорф-Ранцау, ясно видели, каким большим козырем могли бы стать большевики для побежденной Германии: сыграть можно было на становившихся все острее социально-политических тревогах союзников, благодаря которым Германия могла занять в союзе почетное место, или же, наоборот, на союзе с Россией против Антанты.2

Обе возможности: ориентация на Запад с антибольшевистским акцентом, то есть приспособление государственно-политической линии к социально-политической, или ориентация на Восток как договоренность с большевистской Россией – сами собою вытекали из политической ситуации и географического положения Германии. Глубокое разочарование и унижение, которые пришлось пережить Брокдорфу в Версале, делало его сторонником второй линии, хотя он никогда не заходил так далеко в своей ориентации на Восток, как генерал фон Сект, который стремился прежде всего к уничтожению Польши и готов был в уплату на значительные внутриполитические уступки. i Напротив, Эберт и почти все социал-демократы неизменно придерживались западной ориентации, которая была для них единственной возможностью самоутверждения против коммунистов.

Но в игре присутствовала и третья линия, экономико-политическая, которую проводили многие немецкие предприниматели; эта линия не была непременно внеполитической или пробольшевистской, поскольку бывала порой связана с убеждением, что с установлением торговых связей варварский или азиатский характер коммунизма может быть смягчен. Собственно, то же убеждение представлял в Англии Ллойд Джордж, и уже в 1920 году англичане и немцы вступили в конкурентную борьбу за русский рынок. С советской стороны Карл Радек сделал первый шаг вперед по направлению к прагматической договоренности с буржуазным немецким правительством, которая, конечно, должна была лишь предварять идеологическое и материальное единство русской и немецкой Страны Советов: "Я слишком мало дипломат, чтобы притворяться, что верю в продолжительность нынешнего порядка в Германии. Немецкая буржуазия не верит в то, что мы будем жить долго. Итак, мы согласны в своих мнениях. Почему же нам не обменивать лен на лекарства, древесину на электроприборы? Вы ведь не требуете у тех, кому продаете подштанники, справку о бессмертии!" *.

Первые официальные контакты обоих правительств были связаны с решением проблемы военнопленных с обеих сторон. В Германии находилось около миллиона русских военнопленных, а в России, кроме значительного числа немецких военнопленных, еще и многочисленные интернированные гражданские лица. Поэтому уже в 1919 году было создано "Имперское Центральное бюро военных и гражданских пленных", руководителем которого был назначен бывший вице-фельдфебель по имени Мориц Шлезингер. Прикрываемый Брокдорфом-Ранцау, он расстраивал планы союзников набрать из военнопленных антибольшевистскую армию, а в ноябре 1919 года в Берлин приехал Виктор Копп как доверенное лицо советского правительства, чтобы заняться вопросом о военнопленных и по возможности установить дальнейшие контакты. В апреле 1920 года был подписан договор, и представители обеих сторон, Виктор Копп в Берлине и Густав Хильгер в Москве получили спустя некоторое время консульские полномочия и личную неприкосновенность.

В Германии постоянно ходили слухи об участии русских в революционных движениях, особенно после капповского путча, но убедительные доказательства не были представлены. Кульминацией отношений, пока еще неофициальных, стали июль и август 1920 года, когда Ленин стремился прежде всего установить общую границу с Германией. Немецкое правительство заявило о своем нейтралитете, но антизападное, антипольское направление многих политиков правой ориентации имело сильное влияние в военном министерстве и в министерстве иностранных дел. К этому направлению принадлежал не только Сект, но и дипломат Аго фон Мальцан и будущий рейхсканцлер Йозеф Вирт. Это впечатляющее доказательство силы русофильской прусско-немецкой традиции и уверенности, что Германия сможет вновь стать сильной державой, опираясь на антагонизм между Востоком и Западом. Ведь самое позднее с момента основания ОКПГ в декабре 1920 года было просто невозможно не видеть, что ситуация совершенно иная, чем перед войной: Советская Россия могла теперь с куда большим основанием полагать, что у нее есть собственная партия в Германии, чем Германия, считавшая большевиков в 1917-18 году такой "своей" партией. Ленин тоже упорно стремился к межгосударственному сближению, потому что надеялся извлечь выгоду из возникающих разногласий, и потому что он, как многие в России, с очень большим уважением относился к немецкому порядку и технике. Но и с немецкой стороны были не только стратегические соображения Секта и Мальцана, но и заинтересованность многих предпринимателей в возобновлении торговли, то есть давление относительно самостоятельной экономико-политической линии. Поэтому министр иностранных дел Симоне нашел весной 1921 года дружественные слова в адрес советской России: несмотря на идеологическую противоположность, обе стороны могут общаться друг с другом в области реальной политики. Мартовская акция ничего принципиально в этом не изменила, хотя на этот раз влияние Коминтерна не вызывало сомнений. Существенной причиной такого дружелюбия была, конечно, озабоченность параграфом 116 Версальского договора, который оставлял за Россией право предъявить претензии на репарационные выплаты. Кроме того Вирт, канг/мер выполнения, был ярым врагом хищнического государства Польши. В сентябре 1921 года были назначены с обеих сторон представители, правда, еще не обладавшие полнотой дипломатического статуса: профессор Курт Виденфельд в Москве и Николай Крестинский в Берлине. После решения союзников о Верхней Силезии, вызвавшего в Германии глубокое разочарование, Аго фон Мальцан был назначен начальником Восточного отдела Министерства иностранных дел. Примерно в то же время были установлены первые контакты между Красной артмией и рейхсвером. С другой стороны, на Западе строили планы образования международного финансового консорциума с целью экономического возрождения России, и представителями этого направления были Ллойд-Джордж и вполне прозападнически настроенный министр иностранных дел Вальтер Ратенау. Ленин увидел в этом заговор капиталистов против независимости своей страны и дал весьма поучительные инструкции своей делегации, когда Россия, как и Германия, была приглашена к участию в мировой экономической конференции в Генуе. 5 Самым важным и сенсационным их результатом стал Раппальский договор, подписанный 16 апреля 1922 года. Его непосредственная предыстория необычна и по сей день не прояснена до конца из-за недоступности советских документов. По сути договор был заключен против воли как Ратенау, так и Эберта, и все же речь шла о закономерном событии: два великих проигравших мировой войны объединились, взаимно отказались от хотя и весьма ненадежных, но принципиально важных претензий – русские от § 116, немцы от возмещения за национализацию немецкой собственности – и возобновили дипломатические отношения в полном объеме. Для западных держав подписание этого договора оказалось настоящим шоком, потому что на горизонте замаячила новая возможность международной политики: Германия и Россия, заключающие со временем настоящий союз против Запада. Прямо противоположная альтернатива, которую отстаивал Черчилль против Ллойд Джорджа, казалась теперь невозвратимо упущенной: возможность сделать Германию союзником в освободительной борьбе против большевиков. Какой же шок испытал бы Запад, если бы переговоры вела Советская Германия и заключила договор куда более полного союзничества! На самом деле у немецких коммунистов Рапалльский договор вызывал смешанное чувство торжества и разочарования, поскольку, нарушая изоляцию советской России, он в то же время укреплял немецкое буржуазное правительство и тем самым сопротивление революции. Был ли договор действительно вехой на правильном пути? Разве не считали напрасно в 19)8-19 годах вехой правление Эберта, считая его аналогом правительства Керенского? Когда "Роте Фане" 18 апреля под заголовком "Немецко-русский договор" приводила такие доводы: "Для Германии нынешний поворот ее политики может иметь важные последствия. Если Ратенау воспользуется моментом и продолжит начатую политику, то все вопросы между Германией и странами Антанты могут быть поставлены по-новому. Не скроем, что мы не очень верим в способность г-на Ратенау последовательно проводить эту политику. Мы также не верим, чтобы на это было способно буржуазное правительство", – то в этом было мало как убедительности, так и убежденности.

"Фёлькишер Беобахтер", напротив, говорила о "продаже немецкого народа" и о "рапалльском преступлении", а после убийства Ратенау писала 28 июня 1922 года: "Ратенау выступал в Каннах за надгосударствен-ное правительство банкиров. Но то же имя стоит под Рапапльским договором, который связывает Германию с большевистской, якобы до мозга костей антикапиталистической Россией. Перед нами – личный союз международной еврейской финансовой олигархии с международным еврейским большевизмом".

Итак, государственно-политическая линия была средней линией и служила сохранению срединного положения Германии. Брокдорф-Ранцау гордился своими доверительными, по его мнению, отношениями с Чичериным, но в то же время всегда оставался при убеждении, что в Москве он имеет дело с "бессовестными фанатиками", цель которых состоит в том, чтобы продвинуть когда-нибудь "границы Азии" до Рейна.7 Штрезе-ман, в свою очередь, прикрывал все усилия своих чиновников, направленные на сохранение хороших русско-немецких отношений даже тогда, когда речь шла об уступках шантажу, но брак с советской Россией означал бы в его глазах "лечь в постель с убийцей собственного народа". 8 Брокдорф-Ранцау и Штреземан продолжали политику Рапалло только потому, что положение Германии как великой державы зависело, как казалось, от сохранения возможности манёвра по отношению к странам Антанты; они, в самом деле, оказали Советскому Союзу большую услугу, создав "Берлинским договором" апреля 1926 года противовес политике примирения с Западом, так что для Англии или Франции была отныне исключена возможность когда-либо сделать Германию стратегическим плацдармом для войны с Советским Союзом. Политика руководства КПГ в эти годы была также не в последнюю очередь направлена на то, чтобы предотвратить окончательную ориентацию Германии на Запад и воспрепятствовать "западно-европейским" тенденциям внутри самого коммунизма. Сомнительно, чтобы Советское правительство само верило в угрозу войны, которую оно расписывало яркими красками, поскольку есть основания полагать, и эти основания высказывались как сторонниками большевизма, так и его противниками, что в случае наступательной войны западных держав против Советского Союза им пришлось бы столкнуться с непреодолимым сопротивлением за линией фронта и у себя на родине.|0 Однако отношения стали крайне напряженными после того, как правительство Болдуина, почувствовав себя под угрозой после всеобщей забастовки в мае 1926 года, приняло самые энергичные меры против советской системы влияния и шпионажа на территории страны и в конце концов прервало весной 1927 года дипломатические отношения. В Англии обычными стали газетные заголовки вроде "Советы или цивилизация", и там снова стали прислушиваться к тезисам, которые после 1920 года Уинстон Черчилль защищал уже в почти полном одиночестве: между Москвой и капиталистическими странами идет виртуальная война, в которой большевики все время нападают, в то время как буржуазная сторона – сегодня Великобритания, завтра, возможно, США – до сих пор была все время жертвой и еще даже не начала всерьез обороняться. " Немного позже и французский посол в Москве обнаружил, что находится примерно в той же ситуации, что генерал Офман летом 1918 года: в Советском Союзе осуществляется по отношению к крестьянам и последним остаткам буржуазии новая революция, "хладнокровно проводимая в состоянии совершенного внешнего мира и полного порядка внутри страны, с целью изничтожить все, что осталось еще от личной свободы и частной собственности". Поэтому Жан Эрбетт внушал своему министру иностранных дел Аристиду Бриану, что лучше приготовиться к разрыву отношений, чем проявлять "уступчивость перед лицом зла". 12 Итак, желание предпринять крестовый поход было налицо и в Англии, и во Франции, но оно не смогло превратиться в решение, поскольку в конце концов верх одерживало сознание, что структура общества не допустит столь необычной войны.

Препятствием было не только существование сильного социалистического движения, которое было в своей значительной части дружественно настроено к Советскому Союзу, но также и немецкая политика середины. В пределах этой политики левое крыло составлял как раз рейхсвер, и он же был самым тесным образом связан с Советским Союзом. Когда рейхсвер в 1923 году подавил угрозу коммунистического восстания в Средней Германии, в военном министерстве уже была "Зондергруппа Р", немецкие и русские офицеры вели между собой переговоры за спиной послов, и планировалось строительство немецкого авиационного завода под Москвой. После 1923 года совместная работа продолжалась: под Воронежем возникло Липецкое летное училище, под Саратовым – школа химической войны, а под Казанью – полигон для боевых машин. Даже когда "Манчестер Гардиен", а спустя несколько дней Филипп Шейдеман в своей речи в рейхстаге 16 декабря 1926 года, предали гласности это сотрудничество, державшееся до той поры в глубокой тайне, и СДПГ, как и КРПГ начали шумную кампанию против советских гранат, ничто существенно не изменилось. Как раз в военных кругах получил распространение куда более позитивный образ Советского Союза и его армии, чем у немецких националистов и тем более национал-социалистов. Если коммунистическая пресса восхваляла сплоченность и внутреннюю силу Красной Армии, "о которых ни одной буржуазной армии и мечтать не приходится"13, то и главнокомандующий вооруженными силами генерал фон Бломберг пришел после продолжительной инспекционной поездки в 1928 году к очень похожему результату и не мог нахвалиться на теплое выступление военного комиссара Ворошилова "за сохранение тесных воинских отношений с рейхсвером". м

Но именно Ворошилов спровоцировал в следующем году серьезное ухудшение немецко-советских отношений.

1 мая 1929 года преемник Брокдорфа Герберт фон Диркзен вынужден был доложить, что во время первомайской демонстрации в Москве был вывезен макет броненосца с надписью, что Германия жертвует 80 миллионов на броненосец, в то время как ее безработные умирают с голоду. На этом корабле, выкрашенном в цвета немецкого государственного флага, двигались карикатурные фигуры, которые, согласно подписям, изображали имперских министров-социал-демократов, имперского военного министра, прусского министра внутренних дел и начальника полицейского управления Берлина. Ворошилов заявил в своей речи, что в якобы демократической Германии начальник полицейского управления Цергибель запретил первомайские демонстрации, но, несмотря на этот запрет, трудящиеся выйдут на улицы, чтобы провести демонстрацию во имя своих целей. На этот раз Штреземан не захотел смолчать и дал послу указание выразить резкий протест против "бесстыдного глумления над немецким флагом" и недопустимого вмешательства Ворошилова во внутренние дела Германии. '5 В беседе со Штреземаном посол Крестинский объяснил, что первомайская демонстрация долгие месяцы готовилась в рабочих кругах, причем ни партийные органы, ни тем более правительство никак не были к этому причастны. Что же до Ворошилова, то его полемика была направлена исключительно против социал-демократической партии и ни в коем случае не против немецкого правительства. " Немецкое правительство удовлетворилось этим не особенно правдоподобным объяснением; но вряд ли у него могли остаться хоть малейшие сомнения в том, что дружественные отношения между двумя странами покоятся на очень ненадежном фундаменте. Ведь государство Советский Союз одновременно заявляло о своем полном единении с одной из немецких партий, а эта немецкая партия, в свою очередь, уже создала обширную разведывательную службу, которой полностью руководили советские специалисты17 и которая почти уже превратила немецкую промышленность в стеклянный дом, v полностью просматривавшийся из Москвы. Конечно, уже во время так называемого шахтинского дела в 1928 году утверждалось, что работающие в Москве немецкие инженеры тоже якобы сотрудничали с немецкой разведкой; но достаточно сопоставить гигантские аппараты КПГ и разведывательной службы Красной Армии, а также полную замкнутость Советского Союза, с одной стороны, и то, что могло соответствовать этому в Германии, с другой, чтобы полностью убедиться в их несоизмеримости. Однако лучшими не коммунистическими друзьями Советского Союза в Германии, наряду с рейхсвером и с собравшимися в "Обществе друзей Советского Союза" интеллигентами вроде Генриха и Томаса Маннов, были, как ни парадоксально это выглядит на первый взгляд, представители монополистической буржуазии. Некоторые из них – в том числе такие влиятельные люди, как Петер Клёкнер, Эрнст фон Борзиг и Эрнст Пенс-ген – отправились весной 1931 года в поездку по России, из которой они вернулись с большими надеждами и ожиданиями, поскольку им было обещано, что Советский Союз будет закупать в Германии еще больше промышленного оборудования, необходимого для выполнения пятилетнего плана, чем прежде. Правда, как раз эта поездка вызвала резкую критику в немецкой прессе, а межгосударственные отношения вновь подверглись тяжелому испытанию, когда Советский Союз в январе и ноябре 1932 года заключил договоры о ненападении с Польшей и Францией. Это представлялось шагом к укреплению Версальской системы, хотя Советский Союз с 1919 года принадлежал к самым резким ее критикам, и, если верить высказываниям Сталина18, не измелил своей позиции. Это были, пожалуй, самые своеобразные отношения двух государств во всей мировой истории: с точки зрения экономики надежды Германии преодолеть мировой кризис в большой степени зависели от русских заказов; с политической точки зрения срединное положение страны между Востоком и Западом зависело от существования Советского Союза. Но с социальной точки зрения Советский Союз был одной из сторон в гражданской войне, которая начинала разворачиваться в Германии после кровавого мая, когда черный четверг на Нью-Йоркской бирже в октябре 1929 года повлек за собой подобие послевоенного кризиса 1919-1923 годов.