Европейская гражданская война (1917-1945)

IV. Структуры двух однопартийных государств
1 Государственные партии и их вожди

Ни одна мысль не была столь чужда авангарду раннего рабочего движения, как та, что однажды социалистические государственные партии с вождем или небольшим руководящим органом во главе полностью завладеют государством. По меньшей мере, представители коммунального социализма1, такие, как Фурье и Оуэн, вывели из сформировавшейся лишь в зачатке противоположности между государством и обществом прямо-таки обратное следствие, когда они захотели целиком вытеснить государство посредством общества, но общества, которое бы состояло из бесчисленного количества коммун, фаланстер или "деревень единства и кооперации", где люди вели бы жизнь, свободную от всяких национальных ограничений, от разделения труда, от религиозных суеверий, причем каждая из маленьких общин представляла бы собой самодостаточный и обозримый космос. Бросается в глаза, что это представление является как раз противоположным тому, что уже вскоре после 1800 года будет названо "индустриальной революцией": возникновение чрезвычайно динамичной и подвижной системы экономических отношений, которая заключала в себе высокую степень риска и неуверенности для каждого в ней участвующего, но которая открывала неслыханные шансы на успех и, со своей стороны, была намного больше связана с организацией, чем то, что традиционно называлось трудом, – а именно, возникающая система мирового рыночного хозяйства, обозначаемая зачастую как система конкуренции, а позже – как система капиталистического способа производства. Это новое явление и связанные с ним реалии дохода и процента, а также различия между предпринимателем и рабочим, являлись главной отличительной чертой поднимающегося рабочего движения, а не только коммунального социализма. С другой стороны, однако, это рабочее движение, постепенно образовывавшееся из ремесленников и стекающего в индустриальные города крестьянского населения, было все же само по себе новым элементом, – точно так же как Фурье с Оуэном явно ориентировались на некую садовую идиллию, точно так же как были современными в ту эпоху их притязания на звание представителей "социальной науки" и их безоговорочное приятие техники, поскольку она может быть полезной рабочим в фаланстерах для облегчения их труда. Другими мыслителями был четко распознан регрессивный, ориентированный в прошлое аспект коммунального социализма, и они заменили его идеей государственного социализма, экстраполировавшего другие отличительные черты индустриальной революции и возвысившего логическую законченность до постулата: на место "анархии производства" должна была заступить плановая экономика, при которой государство как единственный предприниматель должно заботиться о благе каждого из своих граждан. Наряду с конкуренцией, здесь также устранялись всякие возможности индивидуального дохода и получения ренты, так что распределять и регулировать работу должно было общество. Вместе с тем нельзя было обойтись без таких понятий, как разделение труда и орган власти, а существование правящей партии более не казалось немыслимым. Однако государственному социализму также близка мысль, нацеленная на прямо противоположное, а именно, на устранение источника конфликта между государствами, равно как и между индивидуумами, причем в качестве источников этих конфликтов выступали частная собственность индивидуумов или групп, существование вооруженных и карательных учреждений внутри противоборствующих государств, жажда наживы, подчинение индивидов вещным непреложностям, ограничивающим их счастье. Итак, государственный социализм, равно как и коммунальный социализм, был связан с исконным понятием натурального состояния, в котором, согласно учениям античных философов и христианских отцов церкви, все эти признаки уже присутствовали, пока не оказались разрушены грехопадением или вторжением алчности. Однако ни один из приверженцев теории государственного социализма, ни Луи Бланки, ни Константин Пёккер, не был способен убедительным образом показать, что государство как единственный агент предпринимательства не будет располагать частной собственностью; а у противников социалистов, и даже у них самих, очень скоро стали появляться подозрения, что желаемое уничтожение всякой власти может привести к невиданной доселе концентрации власти. Так, возникновение рабочего движения являлось величайшей исторической необходимостью, поскольку оно было непосредственно связано с самым революционным процессом новейшей европейской истории, с промышленной революцией; однако ход его дальнейшего развития уже не обнаруживал той же степени необходимости – рабочее движение могло ограничиваться попытками завоевать как можно лучшие условия для своих приверженцев в рамках системы, которой оно обязано было своим возникновением, как это делали с момента своего возникновения английские "Trade Unions"; оно могло превратиться в авангард совершенно другой системы, чьи фундаментальные черты были ориентированы на архаические представления, вместе с тем будучи обращенными в вероятное будущее; оно могло, в конце концов, на практике или даже в теории избавиться от идеи человечества – от идеи, с которой оно так тесно было связано в своих истоках, и тем самым превратиться в государственный социализм совсем другого толка. Следовало предположить, что эти тенденции возникали параллельно и должны были соперничать друг с другом, хотя при этом и не появлялось однозначных разграничительных линий. В любом случае, рабочее движение как таковое и в своих различных направлениях должно было сыграть значительную роль в дальнейшем развитии, когда оно начертало на своих знаменах требование всеобщего избирательного права, которое представлялось для этого столетия победоносным лозунгом. Однако не должны ли были внутри рабочего движения возникать новые дифференциации, коль скоро различные государства слишком по-разному относились ко всеобщему избирательному праву, коль скоро следовало различать страны с абсолютистскими, полуабсолютстскими, а также либерально-демократическими режимами?

Здесь не место останавливаться на том, в какой степени марксизм представлял собой синтез, с одной стороны, реформистской, нацеленной на терпение и в любом случае поддерживающей капитализм в непосредственном настоящем и космополитической естественно-правовой и, с другой стороны, государственно-социалистической тенденций в рабочем движении и все же продолжал и дальше носить в себе противоречия. Однако уже скорое будущее являет, что самые решительные враги государства и авторитарности среди социалистов, анархисты бакунинской линии, с самого начала рассматривали марксизм как формообразование авторитарного и в тенденции диктаторского государственного социализма. Причем едва ли кто-либо из марксистов всерьез воспринял бакунинскую критику или хотя бы обеспокоился амбивалентностью того факта, что, когда Второй Интернационал – объединение марксистских партий – в 1890 году провозгласил 1 мая праздником всех трудящихся, он вместе с тем выдвинул притязание на то, чтобы в ближайшем будущем освободить трудящееся человечество от оков власти капитала и империализма.

Даже убежденнейшие марксисты оказались не в состоянии своевременно опознать, какие упреждающие различения следовало предпринять в "армии мирового пролетариата", когда в ворота Интернационала постучались социал-демократические партии из области Российской Империи. Основанная в 1884 году "Социал-демократическая партия Королевства Польского и Литовского", руководимая Розой Люксембург, Лео Иогихе-сом и Феликсом Дзержинским, решительно отклонила требование национального самоопределения, поскольку считала прогрессивным российское великое экономическое пространство и потому принимала за должное ведение борьбы именно в этих рамках; "Польская социалистическая партия" во главе с Юзефом Пилсудским, напротив, видела в достижении независимости Польши необходимое первичное свершение, поскольку национальная свобода понималась ею в качестве предпосылки социального освобождения. Представители обеих конкурирующих рабочих партий, которые так по-разному воспринимали соотношение между национальным и социальным элементом, равно как и между экономическим и политическим фактором, и которыми руководили отпрыски мелкопоместных дворян или буржуазии, нападали друг на друга на конгрессах Интернационала в высшей степени враждебно. Рабочая партия в самой России также не была свободна от подобных разногласий, так как в 1897 году был образован вначале Бунд, объединение еврейских рабочих России и Украины, которые, хотя и обладали высоко развитым "классовым самосознанием", были заняты почти исключительно на ремесленных и мелких индустриальных предприятиях и отличались от российских рабочих уже тем, что их выходной выпадал на еврейскую Субботу. Лишь год спустя в Минске был проведен соответствующий учредительный съезд русских представителей, недостаточно репрезентативный, однако, по причине немногочисленности участвовавших в нем депутатов. Более значимый организационный процесс имел место в эмиграции, где с 80-х годов существовала основанная Георгием Плехановым группа "Освобождение труда", которая, категорически отрицая точку зрения народников, указывала России, в марксистском духе, нормальный путь капиталистического развития. Когда Ленин примкнул к их кругу, возникла газета "Искра", которая развивала марксистские тенденции, и чьи шесть редакторов в 1903 году подготовили второй съезд " Российской социал-демократической рабочей партии", который, собственно, стал учредительным съездом и тотчас же привел к фактическому распаду партии на "большевиков" и "меньшевиков", а также к отделению "Бунда". Большевики, в силу их руководствования ленинским понятием о руководящей роли профессиональных революционеров, значительно отклонились от западно- и среднеевропейских партий Интернационала, которым меньшевики были намного ближе, однако, с другой стороны, они превзошли в марксистской правоверности даже немецких социал-демократов – Ленин не остановился перед выдвижением тезиса, что марксистское учение всесильно, потому что оно верно. Таким образом, с самого начала они стали партией или партийной фракцией совершенно особого рода. Здесь неуместно рассматривать историю попыток воссоединения и роль обеих фракций в российской революции 1905 года, а также в возникшем позднее парламенте; достаточно общей констатации того, что большевики, прежде всего, были дисциплинированной партией, для которой Ленин хотя еще и не был вождем, но уже был "Стариком", который практически всегда добивался своего в Центральном Комитете. Так что вовсе не удивительно, что такой человек, как Троцкий, достаточно рано распознал в нем будущего "диктатора".2 Примечательным контрастом этому является тот факт, что в кругах буржуазии и интеллигенции эта партия была встречена с большой симпатией, поскольку она показала себя в качестве самого решительного противника царского самодержавия; в литературе вновь и вновь называются имена тех благотворителей, что своими пожертвованиями облегчали существование и действия партии. Разумеется, с точки зрения социологии, различие между большевиками и меньшевиками было едва уловимым – так, обе фракции, или (с 1912 года) партии, испытывали фундаментальные трудности в том, что, желая быть марксистскими, они вынуждены были считаться с патриархальностью "домарксистской" среды. Первоначально и те, и другие считали, что рабочие партии России будут играть особо важную и активную роль в предстоящей буржуазной революции. Так, несмотря на всю критику меньшевиков, не были непоследовательными действия Ленина, который, дабы подтвердить аутентичность большевистского марксизма, после октябрьского переворота превратил парадоксальную "буржуазную революцию под руководством пролетариата" в подлинную "социалистическую революцию", за которой, как полагалось, совсем скоро должна была последовать и мировая революция.

Здесь мы не будем подробно рассматривать ни внутрипартийные расхождения после захвата власти, ни организационное развитие большевиков. 4 Скорее следует выделить некие общие признаки партии, которые находили постоянное подтверждение в этих процессах или в нех раскрывались.

"Коммунистическая партия Российской Социалистической Федеративной Советской Республики" (большевиков), как она называлась с лета 1918 года, с ноября 1917 года оказалась первой в мире социалистической партией, ставшей во главе государства. С весны 1917 года подлинным намерением Ленина являлось взятие власти в одиночку, и только поэтому -он поднял вооруженное восстание именно в преддверии второго Съезда Советов, который, несомненно, назначил бы многопартийное социалистическое правительство. Временный союз с левыми эсерами был лишь тактическим ходом, и по окончании гражданской войны ленинская точка зрения, согласно которой собственное место меньшевиков и левых эсеров было в тюрьме, уже практически не встречала возражений внутри партии.

Эта правящая партия, между тем, была и оставалась партией меньшинства. В самые благоприятные времена она едва собрала на выборах в Учредительное собрание четверть голосов избирателей, и когда в период военного коммунизма оборотная сторона большевистской власти стала более чем видной для практически всего крестьянства и очень многих рабочих, то даже к меньшевикам вернулись обратно многие из тех их приверженцев, которых они потеряли осенью 1917 года. Однако правящая партия давно ввела неравное избирательное право и открытое голосование, и своих противников она легко могла либо бросить в тюрьму, либо расстрелять. В Смоленской области в 1921 году насчитывалось лишь 10.000 членов партии на население в два миллиона человек, и еще задолго до времен коллективизации наблюдатели с мест достоверно сообщали о том, что партия подобна армии в оккупированной стране.5

Однако для этой партии дело ни в коем случае не сводилось лишь к захвату власти. И тогда, когда она была всего лишь "зернышком" или "горсткой", и теперь ею владело безусловное стремление к тотальному преобразованию, которое рассматривалось как предпосылка для захвата власти. То есть она была партией социального уничтожения и затяжной гражданской войны. Троцкий охарактеризовал идеи Ленина как "ужасные, удивительно простецкие, смертоносные мысли"6, меньшинство же апеллировало к эмоциям подавляющего большинства, направляя всю горечь и всю ненависть, накопленную за годы войны солдатскими и рабочими массами, на "буржуев" и офицеров. Однако партия не могла остановиться на уничтожении "дряблой", по-Ленину, буржуазии и болтливой интеллигенции – ведь в стране продолжали существовать и другие домарксистские реальности, и отнюдь не была чисто сталинистской объявленная ею в 1928 году великая гражданская война с крестьянами, которая должна была сокрушить кулаков, но в действительности направлялась против индивидуального хозяйствования любого рода. И даже Великую Чистку нельзя записывать только на счет Сталина, поскольку начиная уже с 1921 года партия подвергалась периодическим чисткам, в ходе которых речь всегда шла о разоблачении "социально враждебных элементов", которые пролезли в партию и противодействовали директивам руководства посредством саботажа или критики.

Однако партия социального уничтожения понимала себя как партию прогресса, и в определенных областях эти ее претензии не могли оспаривать даже наиболее решительные ее враги. Она учила безграмотный народ читать и писать, она боролась с грязью, "бескультурьем" и алкоголизмом7; она не смущалась, по словам Ленина "мыть, чистить, вычесывать и колотить"8 даже пролетариев и рядовых членов партии, она пропагандировала "дух науки", противопоставляя его суеверию, и с удовлетворением отмечала, что даже в Любавичах, центре "темнейшего" хасидского духа, некоторые ремесленники больше не признавали еврейскую Субботу. 9 И неудивительно, что Бухарин и Пятаков не теряли веры в партию, даже когда стали жертвами злейшей клеветы и увидели смерть лицом к лицу: тот, кто отделялся от партии, отторгал от себя лучшую части своей собственной жизни и попадал из потока истории в мелководное устье равнодушного приватного существования.

Однако никакая решимость, никакой энтузиазм и никакая прогрессивность не могли бы сохранить партии власть и, следовательно, дееспособность, если бы она не оставалась партией организации, какой сделал ее Ленин. От Политбюро и ЦК с его Секретариатом исходили строгие приказы в партийные комитеты областей и районов вплоть до комитетов городов и деревень, где повсюду важнейшую роль играл "первый секретарь", поскольку он управлял номенклатурой, в которую входили выборные посты и кандидаты на них, избираемые нижестоящими органами. Как только изменялся состав Политбюро, вниз спускались решительные директивы, сколько членов партии должно быть изгнано из партии, и так происходило в каждой более или менее крупной школе, на всех предприятиях, во всех университетах, во всех полках Красной Армии и в каждом подразделении ГПУ – во всех "партийных ячейках", которые отчитывались перед высшим руководством и получали от него указания. В армии офицеры подчинялись комиссарам, которые находились в подчинении Главного управления в руководстве Армии, свой "политотдел" существовал на каждой машинно-тракторной станции, и к нему был прикреплен оперуполномоченный ГПУ. Таким образом, партия везде имела свои глаза и свои уши, и все эти глаза и уши контролировали и перепроверяли друг друга, и сами снова перепроверялись другими, относительно независимыми органами, такими, например, как ГПУ. В отличие от остальных партий мира, эта партия не только отправляла политическую власть, но и дирижировала – и в определенном смысле владела – всей экономической жизнью страны. И поэтому она должна была быть всесильной, и это всемогущество она называла социализмом, который, разумеется, еще не выполнил свою конечную задачу – ликвидировать любое господство человека над человеком, а также любые препятствия для развития личности каждого. Временно сильнейшее из всех государств, государство партийной экономики, оставалось предпосылкой будущей безгосударственно-сти, однако не только противники большевиков задавались вопросом, а не оставалась ли эта изначально наиболее правая из всех левых партий левой лишь в своих мечтах и мифологемах, в реальности же занимаясь созданием эффективнейшей из всех государственных силовых структур, которые только можно было найти на Земле. Итак, эта партия, зоркий двуликий Янус, устремляла свой взгляд в направлении современной действительности, занимая в развивающейся диктатуре государственного социализма то место, которое в какой-нибудь менее строгой структуре занимала экономическая буржуазия, чье главенство характерно для системы либерализма; однако свой мечтательный взгляд она направляла в далекое будущее и была партией воинствующего универсализма, вдохновляясь верой в то, что буря и натиск ее аргументов сумеют снести все рамки и ограничения. И все же независимо от того, объединяла ли она в себе крайности или лишь делала одну прикрытием для другой, она отнюдь не обязательно нуждалась в вожде – ею мог руководить и центральный выборный орган, члены которого оставались анонимными. Однако когда Сталин в 1937 году сравнил партию с армией, а примерно 3000 высших партийных руководителей – с Генеральным Штабом, 40.000 руководителей среднего звена – с офицерским корпусом и 150.000 рядовых партийных функционеров – с унтер-офицерами11, то для него, очевидно, уже само собой разумелось то, что сам он был Генералиссимусом этой армии. Конечно, Ленин подразумевал под "организацией вождей" коллектив, но сам он всегда был в этом коллективе первым, так что можно было и в более ранние времена, подобно Троцкому, задаться вопросом, а был ли он первым среди равных. Уже в 1918 году в газетных статьях и в речах на собраниях он вполне однозначно назывался "вождем" российского и мирового пролетариата и, как при феодализме, за людьми из его свиты также признавалось обозначение "вождь" – с неким региональным ограничением: так, например, Зиновьев был "вождем Северной Коммуны". 12 Партийные Съезды сопровождались овациями "вождю Ильичу", которые, разумеется, всегда подразумевали и "товарища Ленина". В действительности в течение всей своей жизни Ленин не мог принять самостоятельно ни одного существенного решения, он всегда должен был добиваться большинства в Политбюро и на партийных съездах, зачастую в жесткой борьбе и разногласиях. Однако уже очень скоро после его смерти Троцкий назвал его "величайшим человеком нашей революционной эпохи"'3, и вместе с тем затронул одну из самых характерных проблем марксизма, заявив, что Ленин, наряду с Марксом, был единственным гением в среде вождей рабочего класса; хотя класс и без этого гения оказался бы способен справиться со своей исторической задачей, но произошло бы это "гораздо медленнее". и Если поставить рядом с этим еще одно высказывание Троцкого, а именно, что большевики никогда не завоевали бы власть без нажима со стороны Ленина, ибо буржуазия вскоре заключила бы мир и ситуация бы существенно изменилась15, то можно было бы прийти к выводу, что и новое государство и российский рабочий класс были созданы одним этим гением. Стало быть, было допустимым утверждение, что Коммунистическая партия Советской России, начиная с самого своего возникновения, в самом прямом смысле слова была "вождистской партией", что она сформировала подлинный культ личности, и даже сочувствующими наблюдателями Мавзолей Ленина оценивался зачастую как "культ реликвии" и сравнивался с религиозными феноменами. Но могла ли партия после смерти "гениального вождя" доверить руководство коллективу посредственностей? Лев Каменев снискал не много аплодисментов, когда на XIV партийном Съезде выступил против понятия "единоличного руководства" и против практики "сотворения вождя".,6 Сталин, занимая пост Генерального секретаря ЦК партии и будучи единственным членом сразу четырех важнейших, высших выборных органов – Политбюро, ЦК, Секретариата и Оргбюро, – фактически вступил во владение наследством Ленина, и уже в 1926 году на многих площадях Советского Союза были установлены памятники ему. Вскоре стало обычным делом говорить о "партии и ее вожде товарище Сталине", и без пресловутых указаний на величие сталинского руководства отныне не обходилась ни одна публичная речь. Троцкий находчиво перевернул упрек, направленный против него самого, и обвинял сталинизм как бонапартистский режим, однако при этом он не принимал в расчет, что тот же самый упрек Мартов выдвинул против Ленина еще до войны. " Стало быть, сама сущность партии располагала к тому, чтобы один человек стоял во главе партии и имел власть в поистине необычайных масштабах. Несмотря на это, как Ленин, так и Сталин всегда рассматривались только как персонификации партии, формально же – как представители [рабочего] класса, как бы курьезно ни выглядело второе определение в свете их биографий. То, что партия в конце концов направила свои стихийные интенции уничтожения на себя самое, то есть на своих членов, восставших против ее вождя, было заключено в понятии самой партии, хотя масштабы Великой Чистки могли, конечно, быть и другими. Иначе дело обстоит с тем фактом, что, в конце концов, Сталин – начиная примерно с 1937 года – уже чисто формально нуждался в одобрении своих решений каким-либо выборным органом, а в конце своей жизни зачастую не считал необходимым даже созыв Политбюро. Это противоречило духу партии, которая всегда оставалась коллективистской, даже если подчинялась воле вождя. Однако коллективистским в любом случае было и мышление национал-социалистской партии, хотя она развивалась на почве совершенно иных традиций и, без сомнения, была вождистской партией в другом смысле слова.

Рабочее движение в своей большей и влиятельнейшей части сориентировалось на ту традицию, которая возводит свои истоки к Французской революции и особенно к ее якобинской фазе. Противоположной этой традиции была традиция правых, которая видела во Французской революции только разрушение, разложение и хаос. Поэтому естественно усматривать в теории заговора аббата Баррюэля, в апологии идеи органического развития Эдмунда Берка, в характеристике Жозефом де Местром революции как "сатанинской" и нападках Адама Мюллера на такие понятия римского права, как частная собственность и религия как частное дело, не что иное, как защиту феодализма и, тем самым, интересов дворянства от новых времен (Moderne). Однако если промышленная революция, пусть даже не беспочвенная, была прежде всего чем-то новым, то Французская революция была старым в оболочке нового, так что уже с 1793 года бывшие либералы употребляли для ее обозначении понятия, ранее находившиеся в ходу у их противников, например, "деспотический Синод", "миссионеры", "суды инквизиции". В их глазах, таким образом, регрессивным оказывалось то, что само выдавало себя за нечто прогрессивное, а консервативные писатели, наоборот, вскоре обучились использовать в качестве средства борьбы листовки и демагогические нападки. Историческая действительность Европы не знала чистого прогресса, который был бы воплощен в конкретных личностях, и чистой реакции, которая могла бы быть обозначена конкретными именами; она, напротив, характеризовалась перехлестами, поливалентностью, смешанностью форм, усвоением идей и их переосмыслением. Кто в 19-м веке совершил подобные объективно прогрессивные деяния, что были на счету таких субъективных реакционеров, как Роберт Пиль, Луи Бонапарт, Отто фон Бисмарк и Бенджамин Дизраэли? Так, антисемитизм времен кайзера Вильгельма был модернизацией традиционной теории заговора, а социал-дарвинистские представления рубежа столетий не являлись исключительно защитным инструментом национально-либеральной буржуазии, но также находили поддержку в таких новых достижениях науки, как, например, учение Фрэнсиса Гальтона о наследовании свойств. Однако подобно тому, как левые во всех своих формообразованиях оставались узнаваемыми благодаря их приверженности доктрине освобождения индивида через его превращение в неопределенное чистое человечество, точно так же правых отличает непреходящий страх перед возможным общественным хаосом, равно как и перед вытекающим из него деспотизмом.

Этот страх дополнял убеждение в том, что традиционный порядок и, вместе с ним, институционализированные ранжированные отношения составляют самую элементарную основу человеческого общежития. И потому правые с самого начала были также склонны к принятию концепции уничтожения, устранения "заговорщиков" или зачинщиков разложения, причем эта склонность отчетливо проявляется в трудах такого человека, как Евгений Дюринг, в 1900 году выступавшего против евреев как вредоносной расы. Причем Дюринг вышел из рядов левых, и чем взрослее становились правые, тем больше черт, изначально присущих левым, они перенимали. При всех своих различиях они все же сохраняли свою правую ориентацию, покуда идея порядка превалировала у них над идеей освобождения. Разумеется, порядок никогда не мог в той же степени стать общечеловеческой идеей, что и освобождение во имя мира и нена-сильственности, поскольку понятие порядка никогда не было столь же надисторическим и всегда должно было ориентироваться на существующий строй, вместе с тем постоянно становясь вирулентным в те периоды истории, когда потрясение существующего строя становилось невыносимым для подавляющего большинства людей и их охватывал страх перед разложением общества. Следует предположить, что в XX веке этот концепт мог оказывать массовое действие лишь тогда, когда он как бы сочетался с понятием освобождения.

Вместе с тем благодаря великому катализатору, Первой мировой войне, для левых правых партий открылись неожиданные возможности в тех странах, в которых существующий порядок не был настолько дискредитирован, как самодержавие в России и где он не был столь крепким и неприкосновенным, как в западных державах-победителях. Сначала новый тип партии утвердился в Италии, оплакивавшей "изуродованную победу": это была партия, опирающаяся на широкий круг среднего класса, поддерживаемая крупной буржуазией и основанная бывшими марксистами или левыми, это был фашизм. В немецком национал-социализме левые тенденции обнаруживались уже в его названии, так что в своей программе он даже потребовал "Изъятия дохода, полученного без труда и усердия"; он усвоил ранее считавшееся леворадикальным требование гомогенности народа и тем не менее, отстаивая представление о свободной игре сил, занимал позицию крайнего либерализма. Однако сильнее и достовернее было главный убеждение правых: вера в удар ножом в спину, который нанесут враги и заговорщики, как и их ненависть к апостолам провокации в рядах левых марксистов, ориентация на былое величие, характеристика французской революции как "жуткого извержения вулкана", решительная поддержка собственности. Таким образом, национал-социалистская партия была по своему типу фашистской и даже, точнее говоря, радикально фашистской партией. Однако из-за фракционной борьбы она, наверное, осталась бы только раздробленной группой среди многих других групп, если бы ее не возглавил человек, который в беседах со своим ближайшим окружением прослеживал генеалогию большевизма от "Моисея до Ленина"'8, отклонял все компромиссы, в том числе компромиссы со школярами из "народных странников", не менее решительно, чем это делал Ленин в отношении меньшевиков и эсеров. Он в столь же малой степени создал идеологию своей партии, как Ленин – идеологию своей, однако и тот и другой расставляли решающие акценты и формулировали наиболее авторитарные положения партийных программ. Вместе с тем, Гитлер с самого начала занял в этой партии, куда он привлек бывших участников войны, которые идентифицировали себя со своим прошлым и хотели освободить Германию посредством уничтожения врагов народа, другое место, чем мог и хотел занять Ленин в своей партии, состоящей из эмигрантов и уставших от войны солдат.

Адольф Гитлер по своему рождению стоял на две ступени ниже в общественной иерархии, чем Ленин, он никогда не учился в университете или высшей школе; его происхождение и образование обнаруживало, скорее, его сходство со Сталиным, если отвлечься от его артистических склонностей и способностей. Однако Немецкая рабочая партия, в которую он вступил в 1919 году, была далека от конспираторства большевистской партии и изначально предлагала народному оратору больше шансов, чем большевистская, ибо она возникла в относительно свободном и либеральном обществе. С другой стороны, ее характериховало сходство с неким добровольческим корпусом, а ее основной принцип отличался не только милитаризмом, но, подчеркивая личную и непосредственную связь относительно немногих людей со своим фюрером, обнаруживал свои уходящие в седую древность корни. Таким образом, демократический принцип принятия решений на общих собраниях членов и командный принцип сперва существовали бок о бок, и история Гитлера, который поначалу, как "руководитель пропаганды", был лишь седьмым среди членов выборного руководящего органа предстает, как то было и в случае Муссолини, историей расширения власти вождя.

Однако уже с момента возложения на себя "диктаторских полномочий", с 1921 года, Гитлер, в противоположность Ленину, не связывал себя решениями какого бы то ни было Центрального Комитета, так что командный принцип рано стал торжествовать над демократическим принципом выборов и дискуссии. Разумеется, некоторое время рядом с ним еще находились менторы и соратники по партии, соравные ему, однако ноябрьский путч 1923 года был уже целиком его собственным произведением, решение о котором не принимал и даже не утверждал никакой выборный орган партии. Новое учреждение партии принесло Гитлеру многочисленные трудности в отношениях с ее северно-немецким крылом, однако и в рядах этих левых Гитлер также смог обнаружить и привлечь на свою сторону протагониста культа фюрера, Йозефа Геббельса. Вплоть до 1930 года "высший фюрер СА" Франц Пфеффер фон Саломон еще обладал относительно самостоятельным положением. Однако позднее Гитлер взял в свои руки руководство и этим важнейшим подразделением партии. Более, чем какая-либо другая немецкая партия, даже намного более, чем большевики до захвата власти, НСНРП уже примерно в 30-м году стала обнаруживать свой характер государства в государстве, так что культ фюрера оказался важнейшим интегрирующим фактором в партии, внутренне очень многообразной. Однако снова и снова обнаруживалось также и объективное превосходство Гитлера, которому подчеркнуто выражали свое послушание такие люди, как Гесс, Гиммлер и Геббельс, пусть даже публикой он все еще во многом расценивался в качестве "бледной копии" Муссолини."

Так, Гитлер, который не был членом Рейхстага, как лидер национал-социалистского движения занял 30 января 1933 года государственный пост рейхсканцлера. И потому с самого начала, несмотря на принесенную на тексте Конституции присягу, он никогда не был просто лишь одним фактором среди прочих – его первенство обеспечивалось тем, что он неоспоримо главенствовал национал-социалистскому народному движению, и следовательно – проводимой им под государственным прикрытием революции, которая понимала себя прежде всего как контрреволюцию. Самое позднее с августа 1934 года воля фюрера стала высшим законом, и потому решения о войне и мире, для которых, согласно Веймарской конституции, требовалось принятие имперского закона, стало делом компетенции Адольфа Гитлера. Ленин вовсе не обладал столь абсолютной властью, но фактически с 1937 года она также имелась у Сталина. Поэтому в 1939 году не возникало никаких сомнений в том, что именно Гитлер ответственен за войну с Польшей, и лишь ему предназначались венки победителя.

Характеристики власти фюрера со стороны национал-социалистских юристов были по большей части квазитеологическими и мистическими. Считалось, что фюрер был воплощением подлинной воли народа и вместе с тем защитником "объективной идеи нации от субъективного произвола введенного в заблуждение настроения народа". Его полномочия неделимы, его власти "не должны препятствовать гарантии и контроль, автономные охранные структуры и благоприобретенные индивидуальные права, она свободна и независима, исключительна и неограниченна". При этом она не сводится к голому произволу, а связана с судьбой и задачами народа. Однако то, чем именно являются судьба и задачи народа, определяет один фюрер, он направляет "задействование совокупной политической силы народа ради достижения общих великих целей". Народные референдумы не определяли его решений, но несли аффирмативную функцию, функцию интимного посвящения в решения фюрера.20

Уже перед началом войны принцип вождистского государства был реализован столь совершенным образом, что Геринг имел право сказать, что он сам и все другие вожди государства и партии рядом с Гитлером в решениях ключевых вопросов были не более полномочны, чем камни, что они попирают своими ногами.21 То, что уровнем ниже имели место бесчисленные конфликты руководителей более низшего ранга, известно из написанных сразу после окончания войны мемуаров очевидцев, однако это обстоятельство как раз и развязывало Гитлеру руки при принятии им политических решений в мирового масштаба. Национал-социалистские юристы были поэтому правы, указывая на изоморфность вождистского государства с диктатурой или же с абсолютной монархией. В действительности, однако, никакой диктатор или абсолютный монарх никогда не обладал такой властью, какой обладал Гитлер. Даже воля императора-воина Наполеона I не была непосредственно идентична государственной воле. Предположение, что нечто подобное было необходимо, коль скоро цель состояла только в восстановлении статуса великой державы или же в основании великой Германии, является совершенно необоснованным. Не было никакой другой "конституции", под эгидой которой оказался бы возможен столь быстрый захват "мирового господства" потерпевшим поражение государством, вопреки всякой вероятности и скепсису всех профессионалов: архаическая простота формирования единой воли, свойственная воинственным племенам, была соединена здесь с современной эффективностью основанной на разделении труда государственной системы. Однако это была также единственная государственная форма, при которой отдельный человек мог обречь целую нацию на тотальное поражение и даже на физическую гибель. В философской перспективе речь шла о наиболее крайней форме извращенной теологии: фюрер считался божеством или, по крайней мере, спасителем-полубогом, и в этом состояло, с исторической точки зрения, острейшее противоречие этой государственной формы с немецкой и европейской традицией.

Однако из юридических моделей государственно-правового обоснования положения народного вождя, обладавшего неограниченной властью, нельзя было заключить, что этот бог или полубог одновременно оказался бы поборником "мировоззрения", которое апеллировало к много большей, чем просто немцы массе людей: по меньшей мере, к германцам или даже ко всем арийцам. Реальность ближайшего будущего не совпадала с понятиями и постулатами. Немецкий народ был не неким обозримым племенем, доверчиво взирающим на своего патриарха, а современным, очень сложным и исторически многообразно дифференцированным обществом. Фюрер, вместе с тем, нуждался в организации, которая не была бы идентична с народом, и его мировоззрение должно было точно так же корениться в этой организации, как и пронизывать его изнутри. Если НСНРП была первым и благороднейшим творением Гитлера, то он, в свою очередь, в определенном смысле являлся ее отпрыском. Поэтому Третий Рейх был в той же степени партийным государством, что и государством вождистским, и закон об обеспечении единства партии и государства от 1 декабря 1933 года зафиксировал это обстоятельство также в формально-правовом смысле, определив партию как "ведущую и движущую силу национал-социалистского государства". Если культ фюрера мог быть истолкован как снятие ограничений с традиционной монархической власти, то партийность государства была чем-то совершенно новым с исторической точки зрения, было чем-то таким, что в еще меньшей степени выводилось из традиции правых, чем из предания социализма. Однако в этом отношении Советская Россия опередила Германию на 15 лет.

С самого начала НСНРП не была партией патрициев, она была хорошо организованной массовой партией, какими в Германии до тех пор были только СДПГ и с 1920 года – КПГ. Но в ней не только было более выпукло выражена власть фюрера, но и движение членов партии было более мощным, чем в СПГ и КПСС [ВКП(б)]. К моменту взятия власти численность НСНРП составляла более 700.000 членов, в то время как партия большевиков насчитывала едва ли более 200.000 человек; в 1935 году число членов национал-социалистской партии, составлявшее 2,5 миллиона, было примерно таким же, как и число членов ВКП(б), включая кандидатов. Т. е. НСНРП еще в меньшей степени являлась партией элиты, чем ВКП(б), и широкомасштабные партийные чистки не приурочивались в ней к какому то временному пункту. Гитлер никогда не сравнивал свою партию с сословием самураев или "орденом меченосцев", как это делали Троцкий или Сталин в отношении ВКП(б). " Однако в отличие от ВКП(б), организация НСНРП еще до захвата власти была подобна государственной, а мюнхенское имперское партийное руководство с 1930 года напоминало правительство. Штурмовые отряды СА со всеми своими штабами и своей войсковой иерархией значительно превышали по численности "Красную Гвардию" в Петрограде 1917 года. Эта партия и ее армия, между тем, не нуждались для своего самоутверждения в подлинной гражданской войне, и хотя по ходу дела ими и уничтожались другие партии, но отнюдь не целые социальные классы, а агрессивные намерения в отношении "главного врага", еврейства, реализовывались лишь весьма постепенно. СА не стала, как в свое время Красная Гвардия, армией государства, хотя партия и оказывала на нее огромное влияние, СА всегда оставалась лишь государством в государстве. Долгие годы НСНРП не могла даже отдаленно помышлять о том, чтобы, например, подчинить и тем более присвоить себе экономику, как это сделала Коммунистическая партия в Советском Союзе. Ведь Германия, в отличие от Россия в 1917 и тем более в 1920 гг., обладала хотя и находившейся в упадке, но все же очень эффективной и хорошо функционирующей экономикой, которая по многим каналам была включена в мировой рынок и на свою добрую долю была от него зависима. Попытка экспроприировать и реорганизовать ее вне категорической и превалирующей поддержки подобной меры среды избирателей вызвала бы хаос и экономический спад, которые в России и имели место после мировой и гражданской войн. Именно в силу этого власть партии была здесь намного более ограниченной, так что в Германии практически сохранялся социальный плюрализм – в отличие от политического. Хотя некоторым вождям партийных организаций, таким, как Геббельс, например, удалось добыть искомые государственные должности, однако Альфред Розенберг не добился получения в свое распоряжение министерства иностранных дел, так же как и Эрнст Рём – министерства обороны. Хотя позже все чаще заключались личные унии между партийными и государственными постами, но в принципе государство и партия оставались разделенными. Фактически ситуация сводилась к ожесточенной борьбе различных партийных вождей и руководителей подразделений за участие в государственной власти, результатом чего являлось приводящее в замешательство параллельное существование притязаний и компетенций, которое можно было бы назвать неофеодализмом, но которое ни в коем случае не было поликратией, поскольку не имелось ни малейшего сомнения в том, кто действительно принимает ключевые решения. Гитлер даже прямо способствовал определенного рода государственной чересполосице, так же как Сталин и Ленин способствовали конкуренции параллельно существующих органов. Конечно, в Германии остались намного более сильные рудименты традиционного индивидуализма и большие возможности проявления личной инициативы, в то время как в Советском Союзе многообразие компетенций подчинялись ярко выраженному взаимному контролю и тем самым служило господству верхушки, которое простиралась на все, вплоть до мелочей. Основное различие между ВКП(б) и НСНРП заключалось в том, что первая посредством крайней активности еще должна была создать промышленное и обороноспособное общество после всех опустошений мировой и гражданской войн, в то время как вторая должна была выполнить более простую задачу, – подготовить высокоиндустриализированное общество, находящееся в кризисе мирного времени, к войне или хотя бы к возможности достоверной угрозы войны. Таким образом, НСНРП обладала многими формальными характеристиками ВКП(б), например, активностью и волей к уничтожению, однако вплоть до начала войны обладала ими в намного менее выраженной форме.

Характерным было уже то, что партия наряду со своими подразделениями – СА, СС, НСКК, Гитлерюгендом, НСДСтБ и Национал-социалистской женской организацией – опекала также и примкнувшие к ней союзы, такие, как Союз врачей, Союз национал-социалистских немецких юристов, Союз учителей и имперский союз немецких служащих, которые наглядно демонстрировали дальнейшее существование социального плюрализма.

Структурирование верхушки партии последовало благодаря разделению функций в высшем партийном руководстве Рейха, резиденция которого находилась в Мюнхене – "столице движения". Однако Рудольф Гесс, которого можно было бы сравнить с Генеральным секретарем ВКП(б), обладал фактически намного меньшими, нежели последний, возможностям вмешательства в государственную область, хотя и обладал значительным влиянием на принятие решений по вопросам законодательства и назначения всех служащих. Во время своей пребывания в Берлине 13 и 14 ноября 1940 г. Молотов также посетил и Гесса, причем речь на встрече должна была идти о вопросах организации обеих партий. " Если верить сообщениям, единственно, что обсуждалось тогда, был "диалог на высшем уровне", который должен был состояться между ВКП(б) и НСНРП. Происходили ли при Мартине Бормане, который после таинственного полета Гесса в Англию получил пост "руководителя партийной канцелярии", став тем самым одним из могущественнейших людей Третьего Рейха, какие-либо "диалоги на высшем уровне", – остается открытым вопросом. и

Своеобразными рода министрами при Гессе и, впоследствии, Бормане были "рейхсляйтеры", к которым принадлежали, например, Роберт Лей как шеф "Немецкого рабочего фронта", а также руководители больших подразделений Генрих Гиммлер и Бальдур фон Ширах. "Инсруктирова-ние" партийными органами целых областей государственной деятельности, – подобно тому, как в СССР этим занимались отделы Центрального Комитета партии, – в национал-социалистской Германии не имело места, однако примкнувшие к НСНРП союзы были в данных конкретных условиях подчинены соответствующим службам в высшем партийном руководстве Рейха. Ниже располагались организации партии, которые от руководящих органов областного, окружного, местного уровня, от уровня партийных ячеек доходили до низовой единицы, блока, который охватывал 40-60 домовладений. Все партийные функционеры носили униформу с указаниями своего ранга, которая, однако, в противоположность униформе СА и СС никогда не была ни сколь-нибудь известной, ни популярной.

В задачи блокляйтеров вменялось осуществление контроля за сдачей партийных взносов, проведение в "гуще масс" консультирования, надзора и устной пропаганды, направленной также к простым "товарищам из народа". В любом доме с наемными квартирами висела "домашняя доска объявлений НСНРП": "Здесь имеет слово НСНРП. Товарищи-соотечественники: если вы нуждаетесь в совете и помощи, обращайтесь в НСНРП". Далее следовали имена блокляйтеров и адреса партийных офисов. На нижней половине доски размещались партийные объявления.

Участие правящей партии в организации элементарных форм социальности наличествовало, конечно, уже до начала гражданской войны в 1918 году и в Петрограде, Москве и других крупных городах России. Там образовались "домкомы", которые обычно состояли из домашней прислуги или наиболее бедных жильцов. В свое й деятельности эти "домкомы" очень быстро сосредоточились на задачах выселения враждебно настроенных семей, перераспределении жилых помещений и на, по меньшей мере, крайне строгом надзоре за всеми "буржуями". В национал-социалистской Германии долгие годы не имелось ничего аналогичного этому, даже по отношению к жильцам-евреям – настолько неприятным для населения были контроль и, зачастую, интриги низовых партийных функционеров. Немецкая система представляла собой, скорее, систему контроля, чем систему изменения, капиллярную систему, которая способна была подавить любое спонтанное движение, но выступала при этом также как активизирующее и демократизирующее установление. Многие блокляйтеры, определенное число крайсляйтеров и некоторые гауляйтеры происходили из рабочих или бывших рабочих либо, во всяком случае, имели очень простое происхождение: для погони за титулами и отличиями перед ними здесь была широко распахнута дверь. Однако как бы неуютно ни чувствовали себя крупный торговец или госсоветник под недоверчивым оком блокляйтера, который был, вероятнее всего, простым чиновником из бюро, они оставались теми, кем и были, то есть крупным торговцем и госсоветником, и могли подать в суд на возможные злоупотребления, коль скоро, не будучи активными членами распущенных партий, они могли не опасаться разоблачений в гестапо. В Москве и Петрограде, напротив, на подмандатных им малых территориях домкомы распоряжались, подобно суверенам, и серьезное неповиновение им нередко каралось на месте же.

Здесь, намного ниже уровня партийной верхушки и тем более уровня вождей, по-видимому, становится постижимым внутренняя сердцевина различия между обеими партиями: ВКП(б) была партией пролетариев, которая считала своей цель уничтожение всех классовых различий, а НСНРП была партией мелкой буржуазии, которая при всем своем политическом активизме ратовала исключительно за сохранение социальных отношений.

Этот простой тезис все же вызывает сомнения уже потому, что к моменту прихода власти НСНРП, если судить по ее количественному соотношению с общей численностью населения, была практически в пять раз сильнее, чем партия большевиков. Точные и достоверные сведения о начальной поре ВКП(б) хотя и отсутствуют, однако подсчитано, что в августе 1917 года около 5% промышленных рабочих были членами партии. Из 171 делегата 6-го партийного Съезда, которые заполняли предложенные опросные листы, было 92 русских и 29 евреев. 94 человека имели высшее образование, 72 были рабочими и солдатами. Средний возраст составлял около 29 лет.25 Таким образом, речь шла о партии интеллигентов и рабочих, а также крестьян в солдатских мундирах. То предположение, что многие из рабочих были заняты в ремесленных мастерских или в мелкой промышленности и в силу этого обнаруживали мелкобуржуазные черты, подтвердить не удается. В Петрограде, несомненно, значительная часть рабочих трудилась на крупных промышленных предприятиях Путилова. Однако особенно примечательным был, разумеется, высокий процент среди членов партии "инородцев" – не только евреев, но и латышей, -а также невысокий средний возраст партийцев. На II съезде РСДРП в

Лондоне почти половина делегатов состояла из евреев и более чем 50% составляла интеллигенция. Здесь ясно распознается происхождение раз-лагольствований о "еврейском большевизме". Основная черта русской революции заключалась именно в том, что она не в последнюю очередь была восстанием угнетенных "инородцев": евреев, латышей, литовцев, финнов, грузин и многих других. Более того, добрая часть из этой самой половины делегатов принадлежала к "Бунду" и меньшевикам, и, пожалуй, каждый из еврейских большевиков на соответствующий вопрос мог бы ответить так же, как позже нарком Мехлис ответил на антисемитский вопрос Сталина: я, дескать, не еврей, я коммунист. 26 Большую степень вероятности следует также приписать тезису, что еврейский народ в русских западных провинциях, – еще ясно различимый как "народ" и все же уже находящийся в отрыве от веры, его конституирующей, представлял собой крупнейший резервуар энергии и одаренности, который когда-либо концентрировался на столь узком пространстве и внезапно получил почти неограниченные возможности для действия. Этим объясняется то, что процент евреев на высших руководящих постах сперва был необычайно высок, но это ни в коем случае не доказывает, что большевизм как таковой был еврейским. Напротив, благодаря этому наиболее отчетливо выясняется то, как мало соответствовала большевистская партия накануне захвата власти марксистской схеме о подавляющем большинстве пролетариев и ничтожной кучке магнатов-капиталистов. Никакие социологические подсчеты не могут изменить того вывода, к которому ведет историческое рассмотрение: большевистская партия в 1917 году была еще совершенно неразвитой и относительно небольшой партией, которая состояла из интеллектуалов, рабочих и "инородцев", которая укрепилась в ситуации пока еще не полного военного поражения на волне массового стремления солдат к миру и крестьян – к земле. Поскольку она изначально объявила себя марксистской, постольку после установления монопольной власти она не могла остановиться на заключении мира и удовлетворении требований эсеров о разделе земли, принадлежавшей помещикам; но также должна была экспроприировать промышленность и уничтожить социальный слои частнособственнической буржуазии и старорежимной интеллигенции. Это была, таким образом, партия крупномасштабного социального переворота, и если всякий модус сущностных преобразований может быть назван революцией и одновременно расцениваться в качестве прогрессивного и исторически оправданного, то она действительно была революционной и прогрессивной партией, чьи цели согласовывались с ходом исторического развития. Но она не была партией, которая соответствовала бы фундаментальной концепции Маркса.

Социологические данные первых лет после захвата власти и Гражданской войны мало что могут сказать, ибо партия занималась формированием социальной действительности и была в состоянии манипулировать своим собственным составом, например, временно допуская в свои члены лишь рабочих и бедных крестьян и одновременно очищая свои ряды от многих служащих и представителей старой интеллигенции. Поскольку все значимые руководящие посты в этом огромном государстве, за немногими исключениями, должны были заниматься членами партии, несмотря на то, что еще в 1919 году партия почти на 90% состояла из лиц, закончивших лишь начальную школу или вообще неграмотных, постольку она стала практически идентичной с правящей элитой и доля рабочих или крестьян членов партии, которые в действительности занимались ручным трудом, едва ли составляло десятую ее часть. Вопрос о том, совершалось ли под прикрытием смутных понятий "служащие" или "новая интеллигенция" глубинная дифференциация и формирование нового класса или даже касты, не поддается удовлетворительному решению в виду отсутствия научных социологических данных.

И напротив, вся полнота материала имеется в наличии относительно НСНРП, которая на протяжении 14 лет до своего прихода к власти вызревала в лоне общества, не отличающегося от любого другого европейского общества никакими существенными социальными признаками. Все эти общества можно было характеризовать как мелкобуржуазные, то есть в огромном своем большинстве они состояли не только из крестьян и рабочих, но также располагали сравнительно широкими средними слоями, которые посвящали себя посреднической и организаторской деятельности. Вместе со старыми классами образованной буржуазии и мелкопоместного дворянства они составляли, исключая высшие буржуазные и аристократические слои, не менее половины населения и образовывали даже не столько класс, сколько всепроникающую атмосферу, своего рода фильтр нации и общества, который никогда не занимал единой политической позиции и был связан с высококвалифицированным рабочим классом так же тесно, как и с "трудящейся" частью крупной буржуазии. Из-за этого разнообразия среднему классу никогда не удавалось создать некий героический образ себя самого; скорее, он, напротив, непрестанно подвергался критике и именно поэтому привносил в общество некую динамичность, так же чуждую милитаризированному дворянскому обществу, как и государству мелких крестьян. В 1880 и 1920 гг. еще стояло под вопросом, следует ли понимать этот основной элемент всех западных обществ как регрессирующий или как находящийся на подъеме, и Карл Маркс ни в коем случае не ограничивался выдвижением лишь первого из этих тезисов. Cum grano salis можно даже сказать, что понятие революционного пролетариата, как и социализма вообще, было изобретением мелкой буржуазии, поскольку возникло оно из антипатии человека мелкобуржуазного происхождения к определенным и зачастую действительно устаревшим чертам мира их юности. В любом случае, нет ничего содержательного в характеристике НСНРП как мелкобуржуазного движения, которая либо подтверждается новыми доводами, либо слегка модифицируется. Все это можно обнаружить уже в официальной "партийной статистике" 1935 года, которая показывает, что рабочие в партии представлены 32% членов, тогда как их доля от общей численности населения составляла 47%, и что среди крайсляйтеров их доля упала до 8%.27 Схожие факты, а именно, отклонения от воображаемого или постулируемого равенства в представительстве, обнаруживаются во всех государствах и партиях, где понятие представительства что-либо значит; и наиболее характерным для национал-социализма было исключительно то, что в партии наличествовала сравнительно высокая доля рабочих, участвующих в движении среднего класса1* Таким же бессодержательным был тезис о "деклассированных элементах", который до определенной степени подходит к любой радикальной партии. Впрочем, "деклассирование" в таких случаях чаще является следствием, чем причиной деятельности партии, и так было и в случае НСНРП. Относительная численность "партийных товарищей" в отдельных регионах намного меньше зависела от их социального состава, нежели от таких внесоциологических факторов, как близость к границе, конфессия, добровольный призыв на военную службу. Как НСНРП, так и ВКП(б) не в последнюю очередь были партиями молодежи. Значительно яснее, чем статистические разработки о процентных долях классов и слоев, нуждающиеся еще в конкретной дефиниции, говорит раннее высказывание Клары Цеткин 1923 года, что фашистские партии в тенденции состояли из сильнейших и наиболее решительных (и, пожалуй, следует добавить, из наиболее возбудимых) "элементов всех классов"." С таким же правом можно было бы сказать, что большевистская партия в 1917 году состояла из самых энергичных и самых активных элементов русской и нерусской интеллигенции и рабочих. Решающий вопрос, однако, заключается в том, по каким причинам эти элементы в России или Германии объединились в одну партию, и он проясняется средствами не социологии, но только посредством истории. Хотя различие между двумя этими партиями в некоторой мере и можно понять благодаря социологическим и историческим данным, однако их развитие и тем более приход к власти являются результатом совершенно специфических ситуаций и событий.

Однако если приход власти в обоих случаях не был обычным coup d'etat не может быть сведен к интригам или к банальной случайности, то нужно учесть и то, что новые государственные партии во всех слоях общества натолкнулись на столь сильное сопротивлени, что не могли обойтись без силовых органов утверждения и обеспечения их власти. После партий эти органы были важнейшим структурным элементом той формы государства, для которой еще до 1933 года был введен в употребление термин "тоталитаризм'".