Европейская гражданская война (1917-1945)

4. Геноцид и "окончательное решение еврейского вопроса"

Геноцид и "окончательное решение еврейского вопроса", за которые должно отвечать национал-социалистской Германии, невозможно понять в их своеобразии, если просто объявить их единственными в своем роде, пренебрегая их сходством с другими сопоставимыми явлениями. Несравнимое как раз-таки предполагает сравнение, а за единством обозначений зачастую кроются разные предметы.

Геноцид, или народоубийство, тесно связан с войной, но эти понятия не полностью покрывают друг друга. Так, еще в классической древности войны между городами или племенами зачастую заканчивались тем, что все мужчины побежденных оказывались убитыми, а женщины и дети -проданными или уведенными в рабство; гомеровский эпос сплошь и рядом предполагает геноцидальный характер войны. Но Новое время и даже Средневековье в Европе отличались тем, что европейцы стремились цивилизовать войну, т. е. проводили различие между воюющими и невоюющими. Следовательно, теперь, по идее, уже невозможно было уничтожить целый народ, и постепенно внедрялось даже право военнопленных, гарантировавшее пощаду побежденным и небоеспособным участникам боевых действий, что было подтверждено, например, Гаагской конвенцией 1907 года. Но прежде всего было установлено, что воля к заключению перемирия или мира дает известные права, исключающие использование ситуации в целях геноцида. И перед началом Первой мировой войны цивилизованный мир считал нормальным, когда вооруженные силы двух или нескольких государств воевали между собой, постоянно щадя гражданское население – до тех пор, пока не выносилось какое-нибудь решение и в ходе переговоров не был заключен мир. Основное условие здесь состояло в том, что армии отчетливо различались от гражданского населения. Уже в начале Первой мировой войны условие это оказалось в опасности из-за того, что часть бельгийского населения, справедливо полагавшая, что их страна подверглась нашествию, обратилась к партизанской войне, вызвав тем самым репрессии со стороны немцев, и особенно – расстрелы заложников. Можно было представить себе, что подобные репрессии принципиально и в крупных масштабах направлялись против мирного населения, поскольку оно защищало "франтиреров" (партизан) и помогало им. Стало быть, в искусственном экстремальном случае можно было бы истребить все бельгийское население, чтобы оставить без поддержки партизанские атаки, т. е. профилактически обезопасить себя от актов, нарушающих международное право. Тем самым реальностью сделался бы в буквальном смысле слова геноцид, т. е. уничтожение всех жителей страны. Германская политика была от этого бесконечно далека, но стоило продлить линии ее ориентации, как можно было получить страшный идеальный тип. Но даже наиболее беспощадные мыслители пока еще считали само собой разумеющимся, что настрой на сопротивление гарантирует народу выживание.

Другая опасность, в которую попало различение между воюющими и не воюющими в Первую мировую войну, состояла в том, что как Англия, так и Германия, прибегли к блокаде в качестве средства ведения военных действий. В отличие от войны против франтиреров или партизан, блокада с самого начала была направлена еще и против женщин и детей; в качестве крайнего случая всплывала возможность того, что все население Англии или Германии умрет с голоду, и армии будут продолжать сражаться на трупах женщин и детей. Между тем над этим никто не задумывался; ни у кого не было сомнений, что побежденное государство своевременно запросит мира. Но в Первую мировую войну были все-таки созданы предпосылки для радикального обесчеловечивания ведения войны, т. е. для геноцида, и войну эту окаймляли, или же за ней следовали, и первые настоящие, или хотя бы потенциальные, случаи геноцида в новейшей истории: этническая напряженность в многонациональном государстве -в прямой связи с войной – привела к геноциду армян турками, а чуть позже произошел обмен населением между Турцией и Грецией, который не привел к массовому изгнанию и массовой гибели населения лишь потому, что проходил под неусыпным контролем великих держав. Зато воздушная война поначалу применялась ограниченно, а между тем в ней, очевидно, крылась возможность того, что в качестве наиболее ощутимого и все же наиболее неизбежного элемента военных действий она будет направлена непосредственно против населения. Итак, прогресс оказался озадачивающим образом двуликим: как прогресс гуманистического сочувствия он все более стремился оградить от войны гражданское население и очеловечить войну; зато как прогресс техники вооружения он устранил границы, которые даже в варварские времена зачастую означали защиту для невоюющего населения.

Но к концу войны был задействован совершенно новый ее элемент: практическое значение приобрел постулат уничтожения целых классов. Сравнительно безобидной его формой явилось требование союзников о выдаче 700 немецких "военных преступников", тесно связанное с пропагандой против прусских юнкеров. Ибо при этом имелось в виду не наказание за отдельные проступки (германское правительство объявило о своей готовности к расследованию и к возможному возмездию), но дискредитация целой руководящей прослойки; и очень скоро выяснилось, что этот замысел вызвал в Германии широкую солидарность, которую проявили даже многочисленные социал-демократы, хотя в их цели входило также отнятие власти у юнкеров или ограничение этой власти. Зато всеохватывающую реальность принцип уничтожения классов обрел в России. Между тем напрашивается мысль о том, что ни в коей мере нельзя назвать геноцидом положение, когда после проигранной войны население государства призывает к ответу собственный господствующий класс и насильственно подавляет его сопротивление. Но пока еще – несмотря на уничтожение армян – никто не мог даже представить себе полного истребления целого народа, и поэтому притеснения целых социальных слоев без доказательств индивидуальной вины казались ужасными и подобными геноциду. Кроме того, большевики недвусмысленно провозгласили намерение продолжить истребление русской буржуазии полным истреблением "мировой буржуазии". Как же тут было не воцариться климату всеобщей тревожности и страха, даже если позитивная солидарность европейской буржуазии с буржуазией русской оставалась немалой? Разве невозможно было истребить и народ, устранив его господствующий класс, к которому в современной Европе принадлежали не только те помещики-феодалы, коих Сен-Симон в своих знаменитых "Притчах" назвал излишними, но и как раз те техники и коммерсанты, ученые и финансисты, что, по Сен-Симону, должны были занять их место? И очень скоро в некоторых кругах возникла точка зрения, будто в России происходит геноцид в буквальном смысле слова, поскольку евреи уничтожили правящий слой в России, состоящий из русских и из прибалтийских немцев, и заняли их посты.

Прямым следствием этого воззрения, очевидно, стал постулат об уничтожении евреев в качестве наказания и профилактической меры, а так как под евреями как таковыми – и как раз в Советском Союзе – все больше имелось в виду уже не (или еще не) вероисповедание, но евреи считались народом или национальностью, так называемое "окончательное решение еврейского вопроса" следует охарактеризовать как идеально-типичный геноцид, основанный на коллективизме вменения вины некоей надындивидуальной сущности. Но как ни бросается в глаза такая взаимосвязь, было бы все же неуместным видеть в ней исходный пункт для характеристики Второй мировой войны как войны на уничтожение, так как начатки геноцида наблюдались уже в Первую мировую войну еще до 1917 года, и случаи геноцида, осуществленного немцами, не были единственными и не ограничивались евреями. Тем не менее им были присущи специфические свойства, каковые, однако, можно узнать лишь из сравнения.

Война против Польши началась с намеренного геноцида с польской стороны, а именно – с так называемого "бромбергского Кровавого Воскресенья", с резни, которую озлобленные поляки устроили нескольким тысячам граждан немецкого происхождения. Если бы эта война продлилась больше трех недель, сомнительно, удалось бы выжить немецкому меньшинству в Польше. Между тем налеты пикирующих бомбардировщиков на Варшаву и прочие города не являлись ответом, но с самого начала содержали в себе военный план и представляли собой – после Гер-ники и Барселоны – первую и пока еще очень неполную реализацию ге-ноцидальных тенденций в современном ведении войны.

Блокада, на которую взаимно обрекли друг друга Англия и Германия, означала попросту возобновление мировой войны. Однако же, как и в мировую войну, страдания можно было облегчить равномерным рационированием продуктов питания, а при удобном случае – со страданиями можно было бы и покончить, своевременно заключив мирный договор. Напротив того, явно и недвусмысленно геноцидальным было намерение, выраженное Черчиллем в послании лорду Бивербруку от 8 июля 1940 г.: по мнению Черчилля, есть лишь одна возможность одолеть Гитлера, и заключается она в "абсолютно разрушительном и истребительном налете тяжелых бомбардировщиков на нацистские тылы".1 То, что высказывания премьер-министра вроде процитированного, были очень серьезными, становится в высшей степени ясно из речи, произнесенной им в апреле 1941 г., т. е. перед нападением Германии на Советский Союз: "Существует менее 70 миллионов зловредных гуннов, некоторых из них надо вылечить, а прочих – истребить." 2 Фактически англичане и американцы до своего вторжения, происшедшего в июне 1944 г., вели почти полномасштабную войну – и притом в значительной части войну на уничтожение, в виде воздушных налетов против населения Германии; их жертвами стали 700 000 человек, по большей части – при доселе невообразимых смертных муках и страхах. Правда, и Гитлер хотел "стереть с лица земли их города". Но сегодня каждый по праву сочтет глупостью, если кто-нибудь будет отграничивать эти высказывания от соответствующих высказываний Черчилля или захочет постулировать одностороннюю причинно-следственную связь: немецкую причину и английское следствие.

Спустя несколько недель после начала войны Сталин приказал депортировать в Сибирь население автономной республики немцев Поволжья. Можно предположить, что при перевозке, длившейся неделями при палящей жаре, погибло чуть менее 20% перемещенных лиц. Еще больший процент погибших следует предположить в отношении литовцев, латышей и эстонцев, которые были увезены в глубинные районы Советского Союза непосредственно перед началом войны (вторая волна депортации). Уже в 1940 году советский генеральный штаб рассматривал особые меры против народов Северного Кавказа, прежде всего – против чеченцев, ингушей и калмыков – поскольку в царское время они оказывали длительное сопротивление российской экспансии и в случае войны считались ненадежными. Фактически значительная часть этих народов встала на сторону немцев, обещавших им свободу и независимость, и в 1944 году все до единого человека они подверглись переселению. Крымских татар постигла та же судьба, и процент погибших за первые полтора года составил чуть меньше 50%.3 Уже коллективизация принесла особенно много жертв кочевым народам в азиатских районах Советского Союза, и теперь Сталин совершенно неприкрыто устраивал геноцид разных народов в качестве профилактической меры или карательных акций. Судя по всему, и бои с партизанами из ОУН4, которые Красная Армия вела после повторной оккупации Украины, носили намеренный характер геноцида, и в высшей степени характерно, что Хрущев в своей секретной речи не просто шутил, утверждая, что Сталин депортировал бы и украинцев, если бы их не было так много.5 И когда маршал Маннергейм сообщал своим немецким союзникам, что он вынужден заключить перемирие с Советским Союзом, то в качестве обоснования он привел аргумент, что его народ, "несомненно, был бы изгнан или истреблен", если бы он своевременно не решился на этот мучительный шаг. ' Итак, Советский Союз вел войну, используя геноцид в гораздо большей мере, чем Англия, и можно задаться вопросом, нельзя ли подвести под категорию геноцида планы Бенеша в отношении переселения (transfer) судетских немцев. И, во всяком случае, то, что сюда относится план Черчилля по "передвижению поляков на Запад", связанный с изгнанием немецкого населения из восточногерманских областей в области к Западу от Одера и Нейссе, не подлежит никакому сомнению.

И все-таки случаи геноцида, инспирированного Гитлером, относятся к другой категории. И разница не в том, что они охватывали гораздо большее количество жертв. Ведь если исходить из цифровых данных, то в "генерал-губернаторстве" было расстреляно ненамного больше бывших офицеров, чем в оккупированной Советами части Польши. Но Гитлер провозгласил истребление принципом и довольно рано потребовал "уничтожить всех представителей польской интеллигенции".7 И прежде всего, здесь оказалось перевернутым соотношение цели и средств. Целью теперь стала не победа в оборонительной войне, когда воздушные налеты и переселения служат лишь обусловленными обстоятельствами средствами для победного окончания войны; целью было завоевание жизненного пространства, а война служила всего лишь средством. Значит, геноцид с окончанием войны не прекратился бы, но победа позволила бы осуществлять его в большем объеме. Даже капитуляция не помогла бы побежденным народам, а их готовность перейти на сторону Германии считалась даже опасной. Уже в январе 1941 г. Гиммлер в одной из речей в Вевельс-бурге сказал, что на Востоке надо уничтожить тридцать миллионов человек8, и даже в 1944 г. он придерживался мнения, что границу германского народа следует передвинуть на 500 километров на Восток. ' По "Генеральному плану "Ост" предусматривалось выселение 31 миллиона человек в Сибирь и "переход в другой народ" (Umvolkung) остальных миллионов – и если массовая гибель военнопленных зимой 1941/42 гг. в значительной степени явилась следствием обстоятельств непреодолимой силы и не в последнюю очередь – сталинских приказов об истреблении, то сюда все-таки в качестве решающего момента добавляется воля Гитлера к биологическому ослаблению русского народа, воля, у которой не было прямых аналогий со стороны Сталина, хотя призыв Ильи Эренбурга "Убей!" уже в 1942 году служил социальным ответом на гитлеровские планы по биологическому истреблению.|0 Разумеется, у "политики жизненного пространства" были разные мотивы, и она никоим образом не проистекала из одной лишь воли Гитлера: это и страх перед демографическим превосходством "восточных народов"; и грезы о здоровой крестьянской жизни, которая одна в силах обломать острие социальных конфликтов и спасти немцев от "смерти от цивилизации"; и англофилия в форме похода в "германскую Индию"; и не в последнюю очередь – воспоминания об английской блокаде в Первую мировую войну и о последствиях этой блокады. Но даже если изолированно рассмотреть наиболее рациональную идею Гитлера, мысль о завоевании для Германии положения сверхдержавы, то нетрудно сообразить, что до тех пор, пока Гитлер еще верил в свою победу, у Власова и его покровителей не было ни малейших шансов. Ибо подобно тому, как фюрер, по-видимому, был убежден, что если не создать совершенно особенных прочных структур для вечности, то неумолимая судьба вызовет "большевистское разложение", он был убежден еще и в том, что обладание оружием приводит к независимости, а в обозримое время национальная Россия Власова будет сильнее, чем Великогерманский рейх, если последний удовлетворится границами 1939 г. И потому Эрих Кох на Украине осуществлял именно гитлеровскую политику, когда он проводил колониальную политику как "среди негров"; когда у членов украинских делегаций, собиравшихся его приветствовать, он выбивал из рук хлеб-соль; когда он то и дело устраивал порку. При этом он проводил политику ментального народоубийства, геноцида посредством презрения и унижения, и ему пришлось пережить своеобразный опыт, опровергший и его, и гитлеровскую точку зрения, ибо оказалось, что на унижения и презрение население реагировало сильнее и энергичнее, чем на расстрелы. Ведь хотя большевики – сформулировал он в меморандуме – расстреляли много людей, они все-таки ни разу не устраивали публичной порки; а умнейшая голова в министерстве Востока, дипломат доктор Бройтигам, в примечательной памятной записке извлек отсюда вывод о том, что русские и украинцы теперь борются с немцами за признание своего человеческого достоинства. " Но вышло так, что в Советском Союзе не велось антибольшевистской борьбы с деспотической системой Сталина за свободу и человеческое достоинство, хотя множество людей – русских, украинцев и даже немцев – были к этой борьбе готовы; так получилось, что борьба – в конечном счете – велась лишь за завоевания и истребление, и у этой борьбы как таковой не было никакой идеологии, поскольку в дальнейшем речь могла идти лишь о беспросветной борьбе за превосходство своего народа и о безграничном национальном эгоизме. Ведь если какая-нибудь нация объявляет себя "высшей" и желает очистить землю от всех "неполноценных", в том числе – и от душевнобольных, главным образом, ради того, чтобы осуществить якобы естественное господство над другими и в то же время поправить свои финансовые дела, то это не идеология, – и эта нация не должна удивляться тому, если в конечном счете она настраивает все остальные нации против себя и даже теряет немногочисленных друзей, которые у нее еще были благодаря высказываниям и целям иного рода.

И наоборот, так называемое окончательное решение еврейского вопроса как будто бы представляет собой в высшей степени идеологически обусловленное действие, потому что Гитлер и Геббельс многократно и вроде бы со всей субъективной убежденностью заявляли, что оказывают "услугу человечеству", устраняя "еврейскую опасность" или "прокалывая еврейский нарыв". В действительности, здесь связь с антибольшевизмом усмотреть куда легче, нежели в случае с политикой жизненного пространства, однако, с другой стороны, неоспоримо, что национал-социалистский антисемитизм являлся чрезвычайным сужением и заострением антибольшевизма, и тем более – антимарксимзма, поскольку характер интерпретации ему был присущ больше, чем характер опыта. 12 Поэтому антисемитизм можно назвать всего лишь особой разновидностью антибольшевизма, и даже не все национал-социалисты усвоили его с одинаковой решимостью. Несмотря на это, он, несомненно, был обращен не только к германской нации, и поэтому его следует называть идеологией. Но и такая характеристика подлежит подробной квалификации (что будет еще продемонстрировано).

Можно предположить, что реализация окончательного решения началась с акции бойкота, происшедшей 1 апреля 1933 г., и, разумеется, можно рассмотреть предположение о том, что "Закон об устранении потомства, больного наследственными болезнями", послужил первым предвосхищением политики геноцида.

Но хотя невозможно опровергнуть того, что уже в совсем ранних высказываниях Гитлера встречаются намеки на призыв к физическому уничтожению евреев13, отсюда невозможно сделать вывод, что Гитлер руководствовался здесь твердым планом, начиная с 1933 или даже с 1923 г. И политику в отношении евреев Гитлер проводил не в одиночестве, хотя, разумеется, эта политика, как и всякая политика, зависела от массы внешних обстоятельств. Старания отдельных авторов сконструировать нечто вроде единого "процесса истребления" страдают от нехватки дифференциации.,4 Скорее, уместным является проводить различие между разными фазами и моментами, которые поначалу еще не подпадают под понятие геноцида и в конечном счете выходят за его рамки и по методу, и по намерению, и по отсутствию целенаправленной полноты истребления.

Первая фаза продолжалась до 1941 года, и ее можно назвать фазой дискриминации. Основная ее цель состояла в том, чтобы охарактеризовать евреев как народ, а не как вероисповедание. Эта тенденция не была специфически национал-социалистской, но имела распространение и среди самих евреев, и в конце концов способствовала выработке еврейского самопонимания, которое не могло удовлетвориться тем, что статус тысячелетней общины сводится всего лишь к одному из вероисповеданий в рамках религиозно нейтрального государства. Потому-то сионисты и были самыми подлинными евреями, а их стремление к созданию еврейского государства ни в коей мере не проистекало из одного лишь желания из-

бежать антисемитских нападок. Поэтому борьба сионистов против "ассимилянтов" была борьбой за самоутверждение попавшего в опасность своеобразия, – тогда как образованная еврейская буржуазия, как правило, приветствовала утрату собственной традиционной этничности, однако льстила себя надеждой, что в современном мире ей удастся запечатлеть некоторые из основных черт еврейского этоса. Так, уже во втором десятилетии XX века сыновья и дочери образованной еврейской буржуазии, ставшие сионистами или, напротив, социалистами и коммунистами, будучи крайними политическими флангами, находились в состоянии непримиримой вражды, – и Альфред Розенберг в своем сочинении 1921 г. "Сионизм, враждебный государству", высказал догадку, что тут речь идет о рафинированном взаимодействии с целью достижения евреями мирового господства. На практике же национал-социализм оказывался целиком и полностью на стороне сионистов, и по Гааварскому договору 1935 г. Германия способствовала еврейской колонизации Палестины больше, чем какое-нибудь другое государство. Но все-таки более позднее утверждение Адольфа Эйхмана о том, что эсэсовцы и сионисты по своим целям были "братьями"15, представляет собой грубое искажение фактов. Ибо у национал-социалистов речь никогда не шла о дискриминации в нейтральном смысле слова, т. е. об отделении или разделении, но дискриминация понималась в негативном смысле как пренебрежительное оттеснение и "отбраковка". И это прояснилось уже в Нюрнбергских законах, где сексуальный контакт между евреями и немцами образовывал состав преступления, тогда как на сексуальный контакт всех остальных неграждан Германии с немцами не налагалось особых ограничений. Стало быть, уже между 1933 и 1935 годами происходил, так сказать, ментальный геноцид, предвосхищавший тот, что Эрих Кох устроил на Украине, правда, с тем важнейшим отличием, что в основе его лежала эмоция не презрения, а страха (заражения, отравления или морального разложения). В качестве третьего момента сюда добавлялся мотив экспроприации материально привилегированного меньшинства, или, выражаясь языком национал-социалистов, мотив изъятия немецкого народного добра, присвоенного паразитами, и потому дискриминация евреев была той формой классовой борьбы и классовой экспроприации, которая оказалось достаточной для того, чтобы утолить стародавнюю злобную зависть, – но которая оказалась достаточно ограниченной, и потому вызвала вполне преодолимое сопротивление; это был отсутствующий, но в европейских условиях единственно возможный модус экспроприации буржуазии. Сразу после начала войны на короткое время план, способствующий переселению евреев в Палестину, был заменен планом переселения евреев на Мадагаскар, но развитие событий вскоре сделало его нереалистичным.

В конце 1941 г. в качестве второй фазы последовала депортация немецких евреев, а затем – и евреев из многих европейских стран на Восток. Здесь тоже уместно проводить различия. И решающий предварительный вопрос – можно ли охарактеризовать евреев как группу, ведущую военные действия, т. е. как непримиримо враждебную группу. На вопрос этот для значительной части немецких евреев следует ответить безусловно отрицательно – во всяком случае, до ноябрьского погрома 1938 г. Никоим образом не только среди участников Первой мировой войны, хотя больше всего среди них, – немецкие евреи, несмотря на Нюрнбергские законы, ощущали себя гражданами Германии; и с той же уверенностью, с какой от немецких евреев невозможно было ожидать, что они станут сторонниками и почитателями Адольфа Гитлера, о них можно было сказать, что Германии как своему отечеству они не желали ничего плохого, и нет свидетельств о том, что так уж много немецких евреев активно выступили за дело союзников. Тем не менее это утверждение не может считаться ни последним, ни единственным словом. Так, высказывание Хаима Вейцма-на, сделанное им в сентябре 1939 г., о борьбе евреев на стороне союзников уже приводилось. В августе 1941 г. собрание видных советских евреев обратилось с гораздо более эмоциональным воззванием к евреям всего мира, чтобы те поддержали справедливую борьбу Советского Союза и его союзников. |б В 1961 г. такой автор, как Рауль Хильберг, в своей книге "Уничтожение европейских евреев" непрерывно подчеркивающий пассивность и недостаточное сопротивление евреев, сформулировал тезис: "В продолжение всей Второй мировой войны евреи считали дело союзников своим собственным… и по мере сил вносили вклад в достижение окончательной победы".17 Если вспомнить, что после 7 декабря 1941 г. американцы отправили в лагеря для интернированных собственных граждан японского происхождения, включая женщин и детей, – а англичане значительную часть немецких эмигрантов-антифашистов выслали в Канаду как "враждебно настроенных иностранцев"1, то нельзя заранее отрицать возможности того, что депортации как таковые, на взгляд немецкого населения, могли считаться неизбежными. Осенью 1941 года в одном лишь Берлине проживало поразительно много евреев – более 70 000, и если иметь в виду, что Сталин в речи от 3 июня 1941 г. при перечислении опасных элементов в составе советского населения не преминул упомянуть и "распространителей слухов", то никто и подавно не оспорит оправданный характер мер предосторожности. Но подобно тому, как фаза поощрения эмиграции приняла вследствие Нюрнбергских законов не сионистский, а уже иной характер, – так и следующая фаза, фаза депортации, даже для простого зрителя служила предвестником чего-то иного, нежели то, что происходило в американо-японском или в английском случае. А именно – евреев стали отмечать "желтой звездой", что означало возвращение к ярко выраженному средневековому методу. Из-за этого статья рейхсминистра пропаганды, вышедшая по этому поводу под заголовком "Евреи виновны" в еженедельнике "Das Reich", зловещим образом напоминала возгласы "Ату их!", раздававшиеся во время еврейских погромов.

А что означало слово "Восток" – того нельзя было полностью скрыть ни от одного немецкого солдата и ни от одного работавшего на Востоке штатского. В любом случае, это слово означало "гетто", и не просто по аналогии с Терезиенштадтом в Богемии, где некоторое количество старых и привилегированных евреев проживало хотя и в изоляции, но вполне сносно. Несмотря на то, что в течение короткого времени существовал план зарезервировать недалеко от Буга довольно обширную территорию для создания самого настоящего "еврейского государства", план этот вскоре был отброшен, и депортированные евреи нигде не могли найти для себя место, кроме как в чудовищно перенаселенных, страдающих от голода, обнесенных стенами гетто, где свирепствовал сыпной тиф, – как в Варшаве или Лодзи, которая теперь называлась Литцманштадтом, – или же в специально учрежденных концлагерях. "Пунктом назначения" для евреев стало то, что было исходным пунктом для еврейской судьбы в Новое время: местечко (schtetl), из всё еще средневековой тесноты которого сотни тысяч евреев переселялись на культурный Запад, чтобы стать там немцами, французами, американцами или же сионистами; теперь оно, превратившись в ультрасовременный концлагерь, вновь стало местом их проживания.

Однако же там, где германский вермахт наталкивался на советское еврейство с его еще в значительной мере замкнутой средой обитания, уместно ввести еще одно разграничение, как правило, затушевывавшееся термином "окончательное решение". Речь идет о действиях оперативных групп СС, которые, как известно, шли по пятам за армиями, продвигавшимися вглубь Советского Союза, и "устранили" много сотен тысяч евреев – как обыкновенно выражались командиры этих соединений в оперативных сводках по СССР, – впрочем, в этих сводках содержались отнюдь не только то и дело цитировавшиеся хладнокровные сообщения с констатацией массовых убийств, но и известия о расстрелах, производившихся отступавшими войсками НКВД, а также информативные доклады о ситуациях, зачастую настаивавшие на том, что с русским и украинским населением надо лучше обращаться. Но и тут надо поставить предварительный вопрос, зачастую освещавшийся в литературе лишь мельком. Не только сами оперативные группы, но и множество представителей вермахта вплоть до генералов в докладах, не предназначавшихся для широкой общественности, объявляли евреев основными зачинщиками партизанской войны, и поэтому под акциями против евреев подразумевали репрессии. Широко известные распоряжения фельдмаршалов фон Рей-хенау и Манштейна и аналогичные официальные декларации исходят из этой предпосылки, а кроме того, отчасти дают понять, насколько живыми были тогда воспоминания об эпохе гражданской войны в Германии и о борьбе между коммунистами и национал-социалистами в Веймарской республике. На самом деле, было бы очень странно, если бы многочисленные евреи не выполнили приказа Сталина начать партизанские действия. Но действия оперативных групп отличались следующей особенностью: не только пропорция гражданской войны 1:100 зачастую превышалась, но и партизаны или истребительные батальоны Красной Армии без всякой дальнейшей проверки отождествлялись с евреями. Так, предпосылками кровавой бани в урочище Бабий Яр близ Киева, где было убито 33 000 евреев, стали крупный пожар, а также многочисленные взрывы в городе, принесшие смерть многим сотням немецких солдат. Но и пожар, и взрывы устроил один из истребительных батальонов Красной Армии, и не было ни малейшей вероятности, что он состоял исключительно или преимущественно из евреев. В литературе мнения об участии евреев в} партизанской борьбе разделились. Западные труды подчеркивают пас- | сивность евреев, которые шли на расстрел по большей части без всякого] сопротивления; коммунистическая же литература изобилует сообщения-] ми о героических действиях, – не в последнюю очередь, в борьбе с еврей-] скими "коллаборационистами" и "предателями", – тогда как в немецких докладах акцентируется то первое, то второе. Однако же во многих случаях, как неопровержимо свидетельствуют сводки о событиях, о репрессиях не могло быть и речи, но просто тысячи и десятки тысяч евреев сгонялись в определенные места, где их расстреливали эсэсовцы, иногда -вместе с местными вспомогательными силами. Общее количество евреев, погибших в СССР в результате действий оперативных групп, по оценке Геральда Райтлингера составляет более миллиона, по оценке Рауля Хиль-берга – 1,3 млн., и по оценке Краусника-Вильгельма – 2,2 млн.21 И как раз если принять во внимание действия НКВД и представить себе, что Ка-тынь – лишь один случай среди многих, то надо будет неизбежно признать, что злодеяния оперативных групп СС превосходили их по жестокости. 22 НКВД стремился уничтожить руководящую прослойку поляков, каковая была, на его взгляд, контрреволюционной; а вот оперативные группы СС делали на чужой территории то, чего невозможно было осуществить в Германии: они намеренно истребляли массы населения, считавшегося революционным. Если контрреволюционеры взяли себе за образец революционеров со всеми вытекающими отсюда последствиями, то они должны были совершить и гораздо более худшие – ибо повлекшие большее количество жертв – злодеяния. Но то, что коммунисты и национал-социалисты здесь тоже не просто воплощали в себе идеальные типы революционеров и контрреволюционеров, явствует из того факта, что на самом деле лишь часть советских евреев причисляла себя к революционному населению (т. е. сохраняла верность Сталину), тогда как громадные массы русских и украинцев, напротив, отождествляли себя с Советским государством.23 С другой стороны, Сталин тоже ополчался на целые народы вроде немцев Поволжья, каковые, по словам Хрущева24, он приказывал депортировать "вместе со всеми коммунистами и комсомольцами", так как видел в них потенциальных пособников врага. Здесь тоже наличествовало преувеличение, чрезмерное обобщение, вменение вины целому коллективу, но численность приволжских немцев была сравнительно небольшой, и оказалось достаточным всего лишь отправить их в ссылку. Поэтому действия оперативных групп являются наиболее радикальным и всеохватным примером превентивного и выходящего за рамки всех конкретных требований к непосредственному ведению боевых действий подавления противника, а николаевские и катынские события следует считать далеко не столь ужасными акциями.м Но прежде всего эти массовые убийства согласно намерению их зачинщика и в сознании важнейших их участников находились в глубокой внутренней связи с последней, завершающей стадией геноцида, с квазииндустриальными массовыми убийствами в лагерях массового уничтожения, таких, как Освенцим-Биркенау, Треблинка и Бельзец.

Как бы там ни было, реальность этого последнего и наиболее ужасного этапа, реальность истребления в газовых камерах лагерей уничтожения примерно трех миллионов евреев, сплошь и рядом проживавших не в партизанских районах Советского Союза, оспаривалась некоторыми авторами, тогда как действия оперативных групп СС никем еще не отрицались. Авторами такой литературы являются вовсе не одни лишь немцы или неофашисты. и Как правило, доказательства в этой сфере основываются на том, что подвергается сомнению подлинность центральных документов, например, протоколов Ванзейской конференции от 20 января 1942 г., или же авторы указывают на противоречивость свидетельских показаний и на существенные различия в количественных данных, приводимых экспертами. Нередко утверждается, что массовые умерщвления в газовых камерах27 в таком объеме неосуществимы с точки зрения имевшихся технических средств. Но даже если в связи с этими аргументами воздержаться от суждения и не учитывать многочисленные другие свидетельства – среди коих показания Эйхмана*8, коменданта Освенцима Хёсса и многочисленных узников лагерей – то все же бесспорным остается фаю-смерти многих тысяч людей, а также еще один факт: среди этих погибших бросается в глаза огромное количество евреев. w Остаются публичные высказывания вроде многократно повторенных пророчеств и утверждений Гитлера об "уничтожении еврейской расы в Европе", а также утверждение Юлиуса Штрейхера в одном из номеров "Штюрмера" за 1943 г. о том, что еврейство гигантскими шагами приближается к своему "уничтожению".30 Остаются также многочисленные высказывания, сделанные Гитлером в беседах с иностранными дипломатами, а также в застольных беседах, и высказывания эти в то же время проясняют подлинную основу его юдофобии.

Так, 17 февраля 1942 года Гитлер в своей ставке обратился к приглашенным к столу гостям, среди которых был и Генрих Гиммлер с такими словами: "Такой феномен античности, как закат античного мира, произошел из-за мобилизации черни под христианскими девизами, причем это понятие имеет столь же мало общего с религией, как марксистский социализм с разрешением социальных вопросов… 1400 лет этим пользовалось христианство, чтобы развить свои зверства до крайних пределов. Поэтому мы не вправе сказать, что большевизм уже преодолен. Но ведь чем основательнее мы вышвырнем евреев, тем скорее будет устранена опасность. Еврей – это катализатор, от которого вспыхивает горючее. Народ, у которого нет евреев, возвращается к естественному порядку… Если отдать этот мир на несколько столетий немецким профессорам, то спустя миллион лет у нас будут бродить сплошь одни кретины с гигантскими головами и недоразвитыми телами."31

На самом деле Адольф Гитлер под словом "еврей" подразумевал не что иное, как то, что почти все мыслители XIX века с позитивным акцентом называли прогрессом – тот комплекс растущих покорения природы и отчуждения от природы, индустриализации и свободы торговли, эмансипации и индивидуализма, что первым Ницше, а за ним – некоторые философы жизни вроде Людвига Клагеса и Теодора Лессинга объявили угрозой для жизни. Для Гитлера жизнь эта тождественна естественному порядку, т. е. разделению общества на крестьян и воинов, каковое, по его мнению, еще присутствует классическим образом в современной Японии, тогда как в Европе оно оказалось поставленным под угрозу сначала мирной утопией христианства, а затем – безудержной индустриализацией с ее явлениями кризисов и распада. Следовательно, Гитлер имел в виду тот самый всемирно-исторический процесс, который для Маркса был сразу и прогрессом, и упадком; тот процесс, который можно назвать интеллектуализацией мира. Но несмотря на некоторые наметки, Маркс, Ницше, Лессинг и даже Клагес оставались все-таки далеки от утверждения, будто можно выявить конкретную человеческую причину этого процесса. Однако же Гитлер сделал этот шаг, который оказался радикальным переворачиванием всей прежней идеологии, но сам этот шаг уже нельзя называть идеологией в изначальном смысле, так как он приписывает одной группе людей способность вызывать трансцендентальный процесс. Тем не менее тезис этот нельзя назвать просто абсурдным, ибо евреи в качестве "народа Писания", а впоследствии – как группа, и внешне, и фактически особенно затронутая эмансипацией, имели ярко выраженное отношение к упомянутой интеллектуализации, но не как ее причина, а как одна из форм ее проявления. Потому-то в том, что Гитлер в своем отстаивании войны как неотъемлемого элемента естественного порядка обратил гено-цидальные тенденции современной войны прежде всего против евреев, была некоторая последовательность. Но геноцид, происходящий с такими намерениями, – не просто геноцид. И то, до какой степени для Гитлера шли рука об руку переворачивание философии истории, защита естественного порядка и революционный опыт 1918 г., становится неопровержимо ясно, если сюда добавить еще и фразу, с которой 22 июля 1941 г. он обратился к хорватскому маршалу Кватернику: "Если хотя бы одно государство по каким-либо причинам потерпит у себя хотя бы одну еврейскую семью, то семья эта превратится в очаг бацилл для нового распада." 32 Правда, впоследствии Гитлер упоминал Мадагаскар и Сибирь в качестве возможных мест для проживания европейских евреев. Но Мадагаскар был для него уже недоступен, а вскоре предстояло стать недоступной и Сибири. А если бы Гитлер приказал перевезти евреев из Германии и остальной Европы в Польшу, чтобы они жили там в гетто, то в дальнейшем он прослыл бы всего-навсего болтуном. Во время беседы с Кватерником он уже отправил в газовые камеры немецких душевнобольных, и вполне возможно, что этот метод казался ему особенно "гуманным". Кто всерьез принимает Гитлера, тот не может оспаривать акции по истреблению евреев в Освенциме и Треблинке, а также газовые камеры. и Кроме этого, тот не вправе приравнивать Освенцим и Треблинку, Бельзец и Собибор к тем мероприятиям по уничтожению, которые хорватские усташи устраивали против православного населения собственной страны. Освенцим был чрезмерностью в еще более глубоком смысле, чем ориентированная на тотальную безопасность и поэтому профилактическая борьба с партизанами и чем "искоренение всего вредного и нездорового", искоренение, уничтожившее очень много цыган и направленное также против славян. "Окончательное решение" является уникальным событием не просто в тривиальном смысле. Но как раз поэтому его нельзя назвать несравнимым – ведь право назвать его единственным в своем роде возникает только после по возможности всеохватного сравнения, а большие пробелы в понимании следует обозначить лишь в тех точках, которые открываются взору после длительной борьбы за понимание.

Но не следует оспаривать того, что это трансцендентальное уничтожение само по себе протекало при величайшей секретности. Тот, кто, подобно Хильбергу, отстаивает или пытается внушить мнение, будто все члены главного административно-хозяйственного управления СС или даже железнодорожники, которые отправляли поезда в Освенцим, должны были знать о газовых камерах, – тот вследствие этого должен отрицать, что о "Приказе № 1" никому не полагалось знать больше того, что безусловно необходимо для исполнения его непосредственных задач, которое отделяет людей друг от друга еще больше, чем разделение труда в современном обществе; тот должен отрицать, что сотни специалистов могут строить танк, и при этом тысячи других специалистов считать, будто они изготовили детали для гусеничного трактора. Сам Хильберг сообщает о том, что госпожа Ширах в Амстердаме стала свидетельницей того, как ночью куда-то гнали толпу евреев, и это ее настолько взволновало, что она рассказала мужу. Муж посоветовал ей при следующем посещении ставки фюрера самой обратить его внимание на такие "непорядки". Гитлер же выслушал ее "неблагосклонно" и, обменявшись несколькими словами, отошел от четы Ширахов.34 А – наряду с Роммелем – самый знаменитый из немецких генералов танковых войск, Гудериан даже в марте 1945 г. с полной искренностью заявил представителям прессы, что он долго воевал на Востоке, но никогда не замечал никаких "адских печей, газовых камер и аналогичных продуктов болезненной фантазии", с помощью которых маршал Жуков приказал подстрекать "чувства ненависти примитивных советских солдат."35

"Окончательное решение", безусловно, является наиболее ужасным и самым характерным среди всех преступлений национал-социализма, но здесь же надо учитывать такую его существенную черту, как секретность, а также переворачивание традиционной философии истории, публично сообщить о котором никогда не отваживался даже Гитлер. Будучи направленно полным уничтожением всемирного народа, Endlosung существенно отличается от остальных геноцидов и представляет собой зеркальное отражение намеренно полного уничтожения всемирного класса, которое задумал большевизм, и потому оно является измененной в сторону биологизма копией социального оригинала. Но как раз поэтому его нельзя назвать чисто биологическим уничтожением, ибо Endl6sung означает приговор в отношении исторического процесса в целом, приговор прогрессу, но вынесенный на основе прогрессивных реалий – тогда как большевизм был приговором в пользу прогресса, но он находился в тесной связи с реальной отсталостью. Тем не менее "окончательное решение" – не единственная перспектива, в которой можно рассматривать связь между национал-социализмом и большевизмом. Большевизм и национал-социализм всегда были противоположностями и оставались таковыми до самого конца, но все-таки ни в один момент их нельзя было назвать контрадикторными, и чем больше приближался конец войны, тем сильнее ощущался "обмен характерными чертами".