Европейская гражданская война (1917-1945)

б. Право и бесправие

Советские воззрения на право и бесправие проистекают из основных представлений, каковые являлись для Ленина и его соратников само собой разумеющимися и из которых без труда можно было вывести практические следствия.

В октябре 1920 года Ленин на съезде Комсомола сказал: "Нравственность есть то, что служит разрушению старого эксплуататорского общества и единению всех трудящихся".' Эта дефиниция, со своей стороны, происходит из цели социализма, определяющейся как "всеобщее разоружение, вечный мир и братское сотрудничество всех народов земного шара", как сказано в "Декрете об обязательном обучении военному ремеслу" (апрель 1918 года). 2 Поэтому, как сформулировал чекист Петере, внутри страны должна вестись систематическая война против буржуазии, чтобы преобразовать ее из паразитического класса в сообщество трудящихся и тем самым способствовать ее исчезновению как класса; во внешней же политике следует любым мыслимым образом способствовать переходу средств производства в руки рабочего класса и тем самым -превращению международного коммунистического движения в "могильщика буржуазного общества". * Пролетарская диктатура не должна связывать себя законами, даже собственными, потому что вновь и вновь может потребоваться прямое применение насилия ради того, чтобы способствовать победе "революционного правосознания". Поэтому Троцкий охарактеризовал казнь царя и его семьи как "быстрое правосудие", которое должно было показать сторонникам и противникам, что вожди пролетариата полны решимости вести беспощадную борьбу, принимая лишь одну альтернативу: "победа или полная гибель". К такому пафосу очищения земли от всяческой несправедливости и зла стихотворения вроде того, из которого взяты следующие строки Демьяна Бедного, подходили как нельзя больше:

Вставай! Вставай!

Ты народ, мститель за печаль земли,

Проснись, вставай!

Уничтожай, уничтожай!

Уничтожай всех преступников,

Всех расхитителей нашего хлеба.

Такое требование может показаться поэтическим преувеличением, но революционное право настоятельно требовало бесправия для врагов революции, а Ленин в речи, произнесенной перед Центральным советом профсоюзов, выделил Статью 23 Конституции РСФСР, где сказано, что Советская республика отнимает у отдельных лиц и отдельных групп те права, которые можно использовать в ущерб интересам социалистической революции, – и продолжал: "Мы открыто заявили, что в переходный период не только не обещаем никакой свободы направо и налево, но и говорим заранее, что будем лишать всяких прав буржуазию, мешающую социалистической революции. А кто об этом будет судить? Судить будет пролетариат". ' Но в других высказываниях Ленин достаточно рано с большой отчетливостью дал понять, что революционное насилие следует направить даже против колеблющихся и медлящих элементов самого рабочего класса. Таким образом, право могло считаться не чем иным, как неограниченной волей партии, а значит – партийного руководства, а бесправие – таким положением, в которое следовало поставить всех врагов этой воли к праву. Поэтому даже ЧК относилась к сфере осуществления правосудия; "народные судьи" являлись органами партии, не наделенными ни малейшей независимостью, а бесправие считалось такой беспощадностью к врагам, при которой не щадили даже вдову давно умершего священника, лишенную всех гражданских прав и не имевшую даже притязаний на продовольственные карточки. В 1922 году был устроен первый из крупных показательных процессов, процесс против 22 эсеров; к зданию суда привели очень много детей, кричавших: "Смерть эсерам, смерть врагам народа!"8 Никогда прежде в европейской истории ни одна группа людей не отождествляла столь полно свою волю с волей истории и с благом людей; никогда прежде господствующий класс столь неприкрыто не объявлял свои интересы главным критерием для действий – ведь он стремился стать последним из господствующих классов и предвестником конца всякого господства. Поэтому на московском "студенческом процессе" стены зала суда были "украшены" лозунгами вроде следующих: "Рабочие и крестьяне судят согласно принципам классовой борьбы"; "Пролетарский суд защищает интересы рабочего класса"; "Пролетарский суд – орган революционной диктатуры".

Следовательно, не могло считаться несправедливостью, что ЧК – в грубейшем противоречии ко всем государственно-правовым принципам, разработанным на протяжении долгих столетий европейской истории -было сразу полицией и государственной прокуратурой, судьей и палачом. Однако же, в более узком смысле сформировалась такая юриспруденция, в которой суды и прокуратура служили разными органами власти, а законы образовывали основу судопроизводства. Но о том, как мало реализо-вывалось это основополагающее разделение, свидетельствуют определения Уголовного Кодекса РСФСР от 1926 года. |0

В заверениях, что закон намечает мероприятия "социальной защиты судебно-исправительного, медицинского или медицинско-исправительно-го характера", а также не ставит перед собой в качестве задачи месть и наказание, подразумевались гуманистические цели; поэтому он объявлял, что отказывается от причинения физического страдания или от оскорбления человеческого достоинства. Но "тягчайшими мерами социальной защиты" были расстрел или "объявление врагом трудящихся", и эти меры сплошь и рядом сопрягались с конфискацией имущества. Проступки, которые описывались в 14 пунктах Ст. 58, характеризовались почти исключительно как "контрреволюционные" преступления против государственной безопасности, и определялись они столь расплывчато, что даже попытка подрыва "основополагающих достижений" революции каралась смертной казнью. Но подобное же наказание, согласно пункту 1, предусматривалось за проступки того же рода, "если они были направлены против какого-нибудь другого – не принадлежащего к Союзу ССР – государства трудящихся", и притом "в силу международной солидарности интересов всех трудящихся. Как "измена родине", тоже каравшаяся смертью, в пункте 1а характеризовались также "переход на сторону врага" и "бегство за границу"; согласно пункту 3, аналогичным образом наказывалось "поддерживание отношений с иностранным государством или с его отдельными представителями в контрреволюционных целях", а также, согласно пункту 8, "совершение террористических действий против представителей советской власти или служащих из революционных организаций рабочих и крестьян". Согласно пункту 14, даже "преднамеренно недостаточное исполнение определенных обязанностей" каралось расстрелом, если при этом имелись отягчающие обстоятельства и намерение причинить ущерб власти правительства и функционированию государственного аппарата. Но как преступления рассматривались не только проступки, но и неисполнение определенных действий, и пункт 1с вводил совокупную ответственность всех членов семьи при побеге военного за границу и наказывал даже тех совершеннолетних членов семьи изменника, которые об этом не знали, пятилетней ссылкой в отдаленные районы Сибири и поражением в избирательных правах. До 1929 года ст. 12 была сформулирована так, что она делала возможной смертную казнь даже для детей моложе 12 лет, и притом за воровство. Очевидно, эта статья была направлена против "беспризорных", безнадзорных детей, часть которых собиралась в воровские шайки; эта статья позволяет всерьез относиться к утверждениям о том, будто ГПУ ликвидировало многие тысячи таких детей в административном порядке.

Столь антигуманный закон со столь гуманистическим обоснованием в 1926 году был единственным в своем роде во всем мире. И немного позже к нему прибавился закон о защите социалистической собственности, на основании которого – по сообщению Солженицына – к примеру, было расстреляно шестеро колхозников, так как они убрали сено для собственных коров с уже сжатого колхозного луга. Как могло существовать в таком государстве право на забастовку – несмотря на то, что Ленин в последние годы жизни недвусмысленно признавал возможность противоречия между интересами рабочих и руководителей огосударствленной индустрии? Как могли существовать независимость судей или хотя бы доверительные отношения между обвиняемыми и их защитниками? Как могла идти речь о какой бы то ни было объективности права и судоговорения, если генеральный прокурор Крыленко в 1932 году даже требовал положить конец нейтральному характеру шахматной игры?12

Однако же тому, кто по своему происхождению не принадлежал к одному из "враждебных классов" и воздерживался от всевозможных "контрреволюционных" действий, сталинская Конституция 1936 года жаловала и права, отсутствовавшие в конституциях Европы: право на труд по Ст. 118, право на отдых по Ст. 119, право на бесплатное образование по Ст. 121. Можно, правда, задать вопрос, есть ли действительный смысл в столь радикальном изменении понятий "право" и "бесправие", если в конечном счете гарантировались лишь некоторые права, каковые в западных странах все больше реализовывались в качестве реальности на пути к государству всеобщего благоденствия, не говоря уже о праве на труд, на практике оборачивавшемся обязанностью трудиться? Эти возражения становятся еще более вескими, если учесть правоту Троцкого, описывавшего в октябре 1936 года в "Бюллетене оппозиции" – разумеется, находясь за границей – социальные отношения в Советском Союзе следующим образом: "Одни живут в бараках и ходят в разорванных башмаках, другие ездят в шикарных автомобилях и живут в роскошных квартирах. Одни борются за то, чтобы прокормить свою семью, у других же слуги, дача под Москвой, вилла на Кавказе и т. д." Как бы там ни было, господствующий класс тогда беспрецедентным образом укрепил свое господство, отождествив себя с правом, так что судьбой всех трудящихся стало именно бесправие: с 1932 года вводился контроль над трудящимися с помощью "внутренних паспортов", а с 1940 года опоздание на работу на 20 минут могло караться двумя годами тюремного заключения. Или же целевое предписание Уголовного Кодекса 1926 года следовало воспринимать всерьез, и все различия в уровне жизни носили лишь временный характер, поскольку Советский Союз вскоре должен был построить в обществе коммунизм и окончательно сбросить иго выдохшейся мировой буржуазии? А может быть, Сталин отождествил свою власть с правом лишь потому, что его государству вскоре могла предстоять борьба за выживание?

В Германии "правовое государство" имеет за собой гораздо более старую и укорененную традицию, чем в России: понятие равенства всех граждан государства перед законом издавна сопрягалось с концепцией независимости судебной власти, с гласностью судопроизводства, с судебной проверкой административных решений, равно как и с принципом "nulla poena sine lege", "нет наказания без закона", и потому стало реальностью. Лишь таким образом социальные и политические конфликты могли быть сразу и "обнародованы", и "усмирены", т. е. улажены и приведены к ненасильственному решению. Между тем, по своей интенции либеральное понятие права не ограничивалось внутригосударственными отношениями: как представлялось, оно имело в виду равенство всех людей независимо от расы, происхождения и вероисповедания. Но в этой форме оно с тем большим основанием проявлялось в качестве пограничного понятия, никогда не согласовывавшегося с действительностью: нигде в мире иностранцы не имеют тех же прав, что и граждане какой-либо страны, и даже внутри государства не всегда возможно одинаковое отношение к одному и тому же, ибо в смутные, а тем более в революционные времена каждое государство трактует определенное положение вещей по-своему, в зависимости от того, ориентирована ли эта ситуация на подрыв или же поддержку государственной власти, а факт военной подсудности имеет в виду существенную разницу между военными и гражданскими. К тому же, невозможно не разглядеть того, что либеральное понятие правового государства приводит к государственной правовой монополии, а в качестве "правового позитивизма" – перерезает связи с антропологической основой, которая одна только и может легитимировать что-то вроде "неотчуждаемых прав человека" и положить предел возможному произволу в решениях, принимаемых большинством.

Во всяком случае, либеральный правопорядок всех правовых систем, существовавших перед Первой мировой войной, несомненно, гарантировал собственным врагам широчайшую свободу действий и наибольшие возможности влияния. Для царской же России подобный правопорядок столь же нехарактерен, сколь и для исламских стран, где господствовал шариат, и большевистская революция как раз придерживалась упомянутого принципа неодинакового отношения к правоверным и неверным, и даже обострила его беспрецедентным образом.

Эта ситуация, отразившаяся на всей Европе и особенно – на Германии, поставила либеральную правовую систему перед необходимостью элементарного решения: следовало ли сохранять принцип, хотя изменения реальности нельзя было не заметить, – или же следовало стремиться к новому типу тождественности права и реальности, разрабатывая принципы, лучше соответствовавшие общественной и государственной ситуации борьбы? Второе как раз было концепцией национал-социализма (а еще до этого – итальянского фашизма): право считалось тут не преодолением, хотя и несовершенным, общественных и государственных разногласий путем мирного урегулирования неизбежных конфликтов с тем, чтобы возникала возможность сосуществования различных взглядов, но как раз выражением и инструментом этих разногласий. Именно таким с самого начала было ядро советского и марксистского понятий права, и учение Карла Шмитта о чрезвычайном положении, о неудовлетворительности нормы и о сущности политического как отношения между другом и врагом явилось ответом на упомянутое понятие и соответствием ему. Судьба веймарской юстиции решилась благодаря тому, что коммунистическую фронтальную атаку на буржуазное право она восприняла гораздо болезненней, чем национал-социалистскую атаку с тыла, которая поначалу казалась акцией помощи, но все-таки проистекала из более враждебного настроя, нежели коммунистическая фронтальная атака, поскольку национал-социалистское право считало бесправие определенных групп не временной мерой ради того, чтобы впоследствии достичь более полного правового и жизненного равенства, но выражением вечного права как такового. Однако же эта точка зрения разрабатывалась и институционально фиксировалась лишь постепенно; на протяжении всего существования Третьего рейха сохранялись традиционное представление о праве и прежняя правовая система, и Адольф Гитлер никогда не мог заявить, что он окончательно выиграл бой против "реакционных юристов".

Как бы там ни было, уже в первые месяцы Третьего рейха были сделаны важные шаги на пути к такой правовой системе, где право и политика сделались бы идентичными друг другу. Хотя постановление рейхспре-зидента о защите немецкого народа от 4 февраля 1933 года и создало особое политическое право, которое обязано было работать в пользу правящей партии, оно все же пока еще принципиально не отличалось от соответствующих постановлений Веймарской республики, вроде постановления о защите республики. Зато так называемое постановление о поджоге рейхстага от 28 февраля 1933 г. – постановление рейхспрезидента о защите народа и государства – означало отмену основных правовых определений Веймарской конституции, и в нем не содержалось ни малейших гарантий чрезвычайного характера мер "по обороне от коммунистических насильственных действий, угрожающих государству". В результате этого постановления правовое государство было упразднено и заменено постоянным чрезвычайным положением до такой степени, что последнее оставалось лишь легитимировать в качестве "здорового народного порядка". Столь же важной оказалась отмена принципа "нет наказания без закона", которой требовал рейхсминистр внутренних дел Фрик уже 7 марта на заседании кабинета министров со ссылкой на поджигателя рейхстага ван дер Люббе, тогда как статс-секретарь министерства юстиции Шлегель-бергер напрасно пытался возражать, утверждая, что этот принцип не действует только в России и в Китае, а также в нескольких небольших кантонах Швейцарии. u Апрельский (1933 г.) закон о восстановлении профессионального чиновничества и июльский закон того же года о предотвращении рождения потомства, страдающего наследственными болезнями также являли собой осознанный отход от государственно-правовых принципов. Итак, введение чрезвычайных судов 21 марта 1933 года было только одним из шагов по созданию юстиции политической борьбы; создание верховного народного суда 24 апреля 1934 года, который заменял имперский суд в делах государственной измены и шпионажа, явилось предварительной кульминацией процесса. События 30 июня 1934 года можно было безусловно охарактеризовать лишь как убийства, совершенные государством, но даже они были оправданы наиболее выдающимся наставником юриспруденции в рейхе, Карлом Шмиттом, с помощью статей, каковые правовая слепота либерального законнического мышления превратила из уголовного права в "великую хартию вольностей" для преступника, и аналогичным образом из конституционного права – в "великую хартию вольностей" для изменников и шпионов; действия фюрера неподсудны юстиции, но сами формируют верховную юстицию. 15 Тем самым Карл Шмитт указывал путь к "сверхсоответствию", мысленно превзошедшему советский аналог, как гитлеровский способ действия фактически уже превзошел его в деле Рема.

Однако старания осуществить реформу уголовного права, к которой стремился, прежде всего, рейхсрехтсфюрер Ганс Франк, скорее, ставили перед собой цель противопоставить советской "классовой юстиции" "юстицию народную", цель каковой должна была состоять в том, чтобы "сохранять в сообществе наш народный строй, искоренять вредителей, карать за вредное для сообщества поведение и улаживать споры между членами сообщества". Демократическую тенденцию можно было распознать в полемике против "чуждых народу юристов" и в требовании сделать работу юристов "ориентированной на народ, а не на сословия". "Нюрнбергские законы" были легко совместимы с таким образом мысли, ибо на ориентации на кровь как на базовый критерий основывался уже закон о чиновниках или "Имперский закон о допущении к адвокатуре" от 7 апреля 1933 года, убавивший количество прусских нотариусов ровно на треть. Но реформа уголовного права как кодифицированный процесс дальше не продвигалась, на практике, скорее, совершаясь исподволь, посредством подавления юстиции со стороны гестапо и создания неправосудных наказаний, состоящих в административной высылке в концентрационные лагеря.

И все-таки когда началась война, "старая юстиция" еще никоим образом не была упразднена, а число узников концентрационных лагерей далеко уступало советским показателям; и несмотря на то, что евреи, несомненно, подпадали под чрезвычайное право, а "аризация" экономики не многим отличалась от простой конфискации, евреев нельзя было назвать совершенно бесправными.

Более того, в Германии до самого начала войны и даже после него имелась возможность поразительных судебных приговоров. Так, даже в мае 1935 года была одобрена оспоримость распоряжений гестапо. И в том же году произошел так называемый "хонштейнский процесс" против оберштурмбанфюрера СА Енихена и 22 обвиняемых вместе с ним – за дурное обращение с узниками концентрационного лагеря Хонштейн весной 1933 года. Несмотря на мощное давление партии, были вынесены суровые приговоры к тюремному заключению. Впоследствии обоих судебных заседателей исключили из НСДАП, а Гитлер отменил присужденные наказания уже в ноябре 1935 года.

В процессе Нимёллера в начале 1938 года было назначено мягкое наказание – семимесячное заключение, а, кроме того, предварительное заключение пошло в счет наказания. Однако же, основателю "Союза взаимопомощи пасторов" выйти на свободу не удалось, поскольку в качестве личного "узника фюрера" он был доставлен в концлагерь Заксенхаузен.

Против одного рейнландского пастора обвинение выдвинул государственный прокурор, так как этот пастор в конце одной проповеди воскликнул: "Горе Германии!" Поскольку же он сослался на "Миф" Розен-берга, суд не начал разбирательство на том основании, что в книге рейхс-ляйтера речь идет о каком-то частном труде.

Даже в годы войны было отклонено наказание берлинских евреев, которые, по мнению партии, продемонстрировали провокационное поведение, подав заявление о злоупотреблениях в распределении кофе среди членов общины.|7

Между тем, 1 сентября 1939 года означало качественное изменение, в первую очередь, не потому, что вводились необычайно суровые законы, угрожавшие смертью даже за прослушивание иностранных радиостанций, но оттого, что Гитлер своим указом от 1 сентября сделал возможным уничтожение "жизней, недостойных жизни", и тем самым дал понять, что воинственная борьба за существование отныне должна ввести его представление о праве как о способе борьбы против всего "болезненного, декадентского, вредного и опасного" в сферу подобающего осуществления. Тем самым право в смысле бесправия всех врагов и вредителей стало структурным признаком национал-социалистского государства только во время войны, а в полном объеме – после начала войны против Советского Союза. По существу, прежде существовали только начатки и предвосхищения этого. Но даже в апреле 1942 года Гитлер произнес полную клокочущей ярости речь в Рейхстаге против юристов и чиновников, в которой он требовал, чтобы ему дали полномочия не принимать во внимание "благоприобретенные права", а также без лишних разбирательств смещать судей, если они, по его мнению, не выполняют своих обязанностей. Стоит лишь на миг представить, чтобы Сталин произнес такую речь летом 1942 года или даже в 1932 году, чтобы уразуметь, насколько непоколебимыми основные государственно-правовые представления в Германии оставались даже в разгар войны.

Поэтому поучительная позиция начальника Третьего отдела главного ведомства имперской безопасности, бригаденфюрера СС Олендорфа, от 11 октября 1942 года неслучайно пришлась на военные годы – ведь Олендорф полемизировал с генерал-губернатором и рейхсрехтсфюрером Гансом Франком, который во многих докладах изображал из себя борца за безопасность права и независимость судей – но в принципе аналогичные высказывания могли встретиться уже в мирное время.

Согласно национал-социалистским воззрениям, индивид обретает свое право уже не в изолированном положении по отношению к государству или сообществу, но только вместе с сообществом и в качестве члена сообщества своего народа. Поэтому угрозу для безопасности права ощущает лишь тот, кто не подчиняется связям с народным сообществом из чувства внутреннего долга, но ощущает их как принуждение извне. Влияние политического руководства на деятельность судей могло бы и не иметь места, "если бы юстиция располагала политически и мировоззренчески одинаково ориентированным судейским корпусом". Такие судьи уже не характеризовались бы отчуждением от народа, но были бы в состоянии черпать право из живого народного правоощущения, не капитулируя перед буквой закона и не закрывая глаза на политические требования. И тогда право уже не принадлежало бы касте юристов в качестве своего рода частной собственности, но благодаря учету мировоззренческих и политических требований национал-социализма вновь превратилось бы во всенародное дело.

Однако в отношении современности Олендорф даже в октябре 1942 года констатировал, что такого судейского корпуса, сформированного по мировоззрению, пока нет, а в 1939 году он мог бы делать такие высказывания с еще большим правом. Даже в отношении к праву при всем подобии основной коллективистской посылки два режима в мирное время были скорее различными, чем однородными, но тут – в отличие от культуры – как раз потому, что в Германии лучше сохранились те характерные черты, которые почти во всем мире все еще считались признаками модернизированного общества (Modernitat). Но это следует возводить не к национал-социализму, а к сопротивлению национал-социализму, которое по своему характеру не следует без комментариев сравнивать с сопротивлением большевизму или сталинизму в Советском Союзе.