Европейская гражданская война (1917-1945)

8. Тотальная мобилизация

Всеохватывающая мобилизация с полным основанием считается наиболее обобщающим структурным признаком, по которому совпадают между собой все государства с тоталитарными порядками. Но не следует забывать, что известный способ мобилизации причислялся и к основным признакам либерального общественного типа, который до начала Первой мировой войны, как правило, считали современным. Он находился в противоречии к традиционному или статическому обществу, где сельское хозяйство представляло собой отрасль производства, далеко превосхо- i дившую по важности остальные, финансы играли второстепенную роль, j коммуникации были развиты слабо, а отдельные сословия находились по отношению друг к другу в полной изоляции. Именно промышленная ре- ' волюция постепенно разрушила эту традиционную структуру, и хотя Французская революция во всех своих факторах и формах проявления никоим образом не была прямолинейным продолжением или следствием той более изначальной и радикальной революции, она все-таки внесла существенный вклад в развитие мобилизации уже тем, что упразднила границы между сословиями, способствовала банковскому делу, ввела свободную торговлю с дворянскими и церковными поместьями и, прежде всего, создала новую организацию армии, когда вместо вербовки наемников стала применяться всеобщая воинская обязанность. Освобождение крестьян в Пруссии является событием того же порядка, что и начавшееся формирование прессы, и образование партий. Но одни лишь социалисты-государственники считали, что такая мобилизация означает зачисление на службу всех индивидов государством, каковое, будучи единственным предпринимателем, занимается организацией гигантских армий труда на благо всего народа. Ведь, в конечном счете, целью всегда должна была быть подлинная свобода индивида, которую обещал, но не осуществил либерализм, так как ему не удалось выйти за рамки чисто негативного, и потому эгоистического понятия свободы.

Если отвлечься от конечных целей и глобальных надежд, то русская революция – как раз согласно нескольким недвусмысленным высказываниям Ленина – являлась не чем иным, как рожденной из нужды всеохватывающей мобилизацией, сплотившей незначительные силы страны концентрацией и "принудительной синдикализацией", а также поставившей каждого индивида на службу государству, его самоутверждению и его дальнейшему развитию. ' К тому же, в русской революции уже в самом начале акценты ставились исключительно на военных вопросах. В воззвании "Социалистическое отечество в опасности" от 21 февраля 1918 года, где предусматривалась возможность того, что немцы возобновят войну, Ленин требовал мобилизовать все ресурсы и в случае необходимости применять тактику выжженной земли. Опасность возобновления войны с немцами быстро миновала, так как был заключен Брест-Литовский мир, но разразившаяся вскоре гражданская война не дала передышки, и доселе неведомыми средствами из руин старой армии была создана новая, которая в конечном счете стала многомиллионной. Верховный главнокомандующий Красной армии С.С. Каменев впоследствии заявил, что абсолютно новым в военном деле в эти годы было требование "подчинить войне всю внутреннюю жизнь страны".2

Следуя дословному смыслу, это не было полной правдой, что показывает взгляд на немецкую "программу Гинденбурга" от 1916 года и на соответствующие требования Людендорфа. Впрочем, известно, насколько Ленина восхищал пример с немецким военным хозяйством. Действительно характерным и новым, скорее, было то, что Красная армия даже по окончании гражданской войны не была демобилизована, и что военное хозяйство продолжало существовать. По приказу Троцкого в начале 1920 года некоторое количество соединений Красной армии было преобразовано в трудовые армии и в полном составе внедрено в народное хозяйство. Но и наоборот, крестьянский труд подвергся прямо-таки милитаризации, и 6 миллионов крестьян приблизительно с таким же количеством лошадей использовались на самых различных работах. Привлекалось к такому труду и городское население, а именно – посредством "коммунистических субботников", на которых члены партии подавали пример своим неоплаченным трудом.

В том, что введение Новой экономической политики означает лишь узко ограниченную фазу разрядки, с самого начала невозможно было сомневаться, учитывая характер ВКП(б) как партии перемен, прогресса и энергии. Уже в 1920 году в недрах бюрократии ЦК было учреждено особое подразделение ("Учраспред"), отвечавшее за "мобилизацию, перемещение по службе и назначение членов партии". * Такая мобилизация вскоре распространилась и на комсомольцев, и те могли считать содержанием своей работы обязательное участие в строительстве на Дальнем Востоке с таким же успехом, что и принятие на себя определенных задач по управлению партией или союзом молодежи. То, что во всех странах Запада стало результатом медленного развития, в котором сочеталось множество факторов, здесь осуществлялось с помощью распоряжений ЦК и путем волевых решений. Своего рода мобилизацией выглядело и новое законодательство о браке и семье, сделавшее возможным расторжение брака по одностороннему решению одного из партнеров; казалось, будто следствием этого законодательства было полное уравнение женщины в правах, однако это уравнение, прежде всего, способствовало внедрению рабочей силы всех женщин во все отрасли народного хозяйства.

Как в Турции Ататюрка, в магометанских частях Советского Союза волею верховных властей и их партии исчезли чадра и гарем, а затем и медресе и мечети. Верблюдов сменили грузовики, а ручные прялки оказались вытеснены текстильными станками. Но крупнейшей и наиболее успешной из всех мобилизаций стали коллективизация и первый пятилетний план. Жизнь всех крестьян подверглась фундаментальным преобразованиям, в степях и девственных лесах вырастали промышленные предприятия и поселки, среди деревянных домишек в древних городах появлялись административные здания и асфальтированные улицы. Но множество готовых промышленных станков также импортировалось из капиталистических стран или же строилось под руководством американских или немецких инженеров; отсюда проистекали неслыханные требования к рабочим, которым зачастую за несколько месяцев приходилось усваивать то, что в Америке являлось результатом многолетнего труда.

Между тем, за импорт следовало платить, и темным фоном этой индустриализации были бездумная вырубка исполинских лесов, беспощадная эксплуатация принудительного труда изгнанных из родных мест кулаков, в высшей степени нищенские жилищные условия и рационирование продуктов, которое едва ли удовлетворяло элементарнейшие жизненные потребности индивидов. Всеохватывающий промышленный шпионаж в западных странах, пожалуй, тоже следует отнести к упомянутым темным сторонам. С этой точки зрения Советский Союз можно рассматривать как диктатуру развития, осуществившую посредством сознательного напряжения сил и совершенно небывалых жертв ту индустриализацию и модернизацию, что в Западной Европе и в США произошла как бы подкожно и, во всяком случае, таким способом, каковой вовсе не требовал напряжения и мобилизации всех сил.

Но Советский Союз отличался от всех диктатур развития тем, что в пространственном отношении он был крупнейшим государством мира, и тем, что он управлялся партией, приписывавшей себе всемирно-историческую миссию. Поэтому построение тяжелой промышленности одновременно являлось построением военной промышленности, и неудивительно, что на взгляд соседних государств концентрация на индустрии и на механизации сельского хозяйства означала концентрацию на вооружении и угрозе войны. Ведь уже в 1927 году был создан "Осоавиахим", "Общество содействия обороне, авиации и химической защите", и каждый комсомолец участвовал в его деятельности. Господствовавшей в стране атмосферой была неослабная спешка, постановления регулировали общество сверху донизу, и хотя верхушка этого айсберга находилась в Кремле, но влияние государственной машины по различным организационным уровням простиралось до отдаленнейших колхозов, на которые были возложены невероятно высокие обязательства по поставкам, почему у крестьян зачастую оставалось лишь самое необходимое для поддержания жизни. Поэтому все привилегии, жаловавшиеся партийным руководителям, специалистам или стахановцам, носили в высшей степени неустойчивый характер, ибо при малейшей оплошности их отнимали.

Какие суммы отчислялись на военную промышленность – невозможно определить сколь-нибудь точно, так как рубль служил внутренней валютой, а средства, выделявшиеся из государственного бюджета на армию, представляли собой лишь незначительную часть реальных расходов, каковые могли маскироваться в бюджетах множества других министерств, а значит – и отраслей экономики. Во всяком случае, уже израсходованная в 1935 году сумма в 5 миллиардов рублей весьма значительна и намного превышает германские расходы на вооружение в том же году, а в 1938 году советские расходы на вооружение достигли 23 миллиардов рублей. Но, пожалуй, куда интереснее данные, приведенные Сталиным в циркулярном письме, датированном концом июня 1937 года, которые не были опубликованы и обнаружились в "Смоленском архиве": с начала коллективизации создано 5616 машинно-тракторных станций, располагавших 41 000 гусеничных тягачей, 270 000 тракторов и 86 000 зерновых комбайнов.6 В 1939 году Советский Союз занимал третье место в мире по производству стали после США и Германии, а по валовой промышленной продукции со своей долей в 20% мирового промышленного производства – второе место после США. Это было бы примечательным и успешным балансом, а также достаточным основанием для законной гордости, если бы в общую смету не включались миллионы жертв; однако другие государства воспринимали эти сведения как тревожную весть, тем более если они учитывали военную доктрину этой страны, в которой хотя всегда и говорилось об империалистических агрессорах, но уже в 1939 году была поставлена цель наголову разбить армии этих агрессоров на нескольких фронтах. Такую цель не могла поставить перед собой даже национал-социалистская Германия, хотя она также стремилась мобилизовать все свои силы и еще в мирное время приняла программу Гинденбурга, создававшую аналог военному хозяйству.

Если отвлечься от ее упомянутой возможной или вероятной цели, то мобилизация Советского Союза служила отчасти заменой капиталистической мобилизации, отчасти же усугубленным ее продолжением: громадное количество крестьян было освобождено, высокая в процентном отношении доля народных доходов направлялась в необходимые для индустриализации капиталовложения, на смену традиционалистскому господствующему классу пришла индустриально настроенная правящая прослойка. И все-таки то, что в Европе складывалось достаточно медленно, свершалось здесь стремительно, с головокружительной быстротой "большого наверстывания", и целые классы, которые в Европе попросту отступили на задний план, но пока еще добивались значительных достижений, в Советском Союзе оказались истреблены. Разумеется, благодаря этому, кроме прочего, все сильнее акцентировалось существенное различие между государственно-капиталистической партийной диктатурой и либерально-капиталистическим плюрализмом, однако с чисто экономических точек зрения все-таки допустимо понимать мобилизацию Советского Союза как путь, избранный диктатурой развития,

Германия не могла пойти по этому пути. К 1930 году, как и уже в 1910 году, Германский рейх в рамках мирового сообщества был высокоразвитой индустриальной страной – первой индустриальной державой континента, занимавшей второе место в мире вслед за Соединенными Штатами Америки, которым необычайно благоприятствовали обстоятельства. К 1930 году проблемой Германии считалась не неразвитость, а недостаточная загруженность производственного аппарата, а значит и недостаточная занятость рабочих. Здесь и речи не могло идти о том, чтобы создавать промышленность из ничего или из сравнимых с российскими начатков; дело заключалось в том, чтобы вновь запустить на полную мощность уже имевшуюся индустрию. И НСДАП также считала, что ради достижения этой цели надо убрать препятствия, например, многообразие политических партий, ибо они препятствовали требовавшейся концентрации воли; но это упразднение не являлось чрезмерным продолжением изначальной мобилизации, но как раз противоречило ей по важнейшим пунктам, что показывает уже обоснование антисемитизма этой партии наряду с ее представлениями о расе и крови, а также пример с законом о наследовании крестьянских дворов.

Но если национал-социализм стремился стать не просто реакционным и при этом бесперспективным движением среднего сословия и крестьян, то ему приходилось задействовать собственный способ мобилизации, и хотя по своей тенденции эта мобилизация была полностью противоположна более ранней, они вместе прошли значительную часть пути. Эту особенность невозможно увидеть при изолированном рассмотрении хозяйственных мер. Обоснование единоличного суверенитета фюрера относится сюда так же, как и капиллярная функция партии; террор надо учитывать так же, как и воспитание молодежи. Только в этой связи предстают в своем истинном свете и хозяйственные мероприятия – как последовательная подготовка к войне, не уступавшая по энергии подготовке Советского Союза, но не располагавшая той же альтернативой, а именно -предпочесть перевод военного хозяйства на мирные рельсы после того, как будут достигнуты ближайшие цели и не осуществятся определенные опасения.

Изоляция даже умеренных левых и устрашение их сторонников означали бы устранение наиболее крепкого ядра тех, кто был пацифистски и интернационалистически настроен, а подавление церковного влияния открыло бы путь безраздельному господству того духа, который выражен в следующей песенной строке: "Бог есть это борьба, а борьба – наша кровь, и затем мы рождены". Но в противоположность этому хозяйственные меры поначалу осуществлялись строго в рамках старой системы и служили как бы продолжением мер, принятых правительствами Папена и

Шлейхера; не случайно реализовывались они под руководством бывшего президента государственного банка Веймарской республики, теперешнего министра экономики Ялмара Шахта.

Спад производства вследствие мирового экономического кризиса составил в Германии с 1929 по 1932 годы не менее 47%, и хотя доходы населения вследствие понижения цен на импорт уменьшились не так сильно, все-таки это уменьшение было значительным. Отзыв иностранных кредитов привел к сильному снижению золотого и валютного запасов. Брюнинг пытался оздоровить экономику путем введения валютного хозяйствования и ограничительной налоговой политики, т. е. при помощи дефляции. Однако это лишь усилило процесс свертывания производства и обострило политическую ситуацию, поскольку благодаря мощной позиции профсоюзов снизить долю зарплат оказалось невозможным. Папен предпринял значительное изменение курса. При нем началось то, что чуть позже Джону Мейнарду Кейнсу предстояло сделать знаменитым в понятии "deficit spending", "трата дефицита", что предполагало создание рабочих мест посредством госзаказов, премии предпринимателям за каждого дополнительно нанятого рабочего, налоговые квитанции и т. д. Все эти мероприятия продолжались при Гитлере, и их дополняли дальнейшие, такие, как строительство автострад и так называемая программа Рейн-хардта, предусматривавшая ссуды супругам по заключении брака, а также крупные субсидии на ремонт жилых зданий. Но осуществленные Брю-нингом повышения налогов не были отменены, и тенденция, очевидно, заключалась в том, чтобы сдерживать потребление, сделав основной акцент на поощрении производства средств производства. В этой связи в 1934 году росло количество мероприятий, способствовавших вооружению, и финансирование последнего происходило по большей части с помощью гениальной уловки Шахта под названием "Мефо-обмен". Так, в 1934 году расходы на вооружение составили уже 4 миллиарда по сравнению с 750 миллионами в 1933 году, в 1935 – более 5 миллиардов, в 1936 -свыше 10 миллиардов. Разумеется, последовал и соответствующий прирост плавающего национального долга: с 3 до 12 миллиардов. Тем не менее, расходы на вооружение имели ценность в качестве "запальных патронов". Ведь примерно в те же годы Кейнс убедительными аргументами объяснил народнохозяйственную выгоду таких непродуктивных затрат, как, например, траты на строительство пирамид или просто на перемещение почвы с места на место. Выходит, что Гитлер первым ступил на тот путь, по которому после него пошли Рузвельт и Леон Блюм.

В 1936 году Германия оказалась на перепутье. Теперь Шахт, очевидно, хотел сменить политику и посредством замедления расходов на вооружение достичь "самонесущей конъюнктуры". Но как раз в 1936 году начался второй четырехлетний план, во главе которого в качестве уполномоченного был назначен Геринг, в результате этого назначения ставший потенциальным хозяйственным диктатором Германии. В августе 1936 года Гитлер в своем меморандуме о задачах четырехлетнего плана, открыто ссылаясь на "грандиозный план" Советского государства, требовал, чтобы "подобно военному и политическому вооружению и, соответственно, мобилизации нашего народа", состоялась бы и хозяйственная мобилизация, и в заключение привел следующие тезисы: "I. Германская армия за четыре года должна стать боеспособной. II. Германское хозяйство за четыре года должно стать способным к войне." ' Он неприкрыто грозил расправиться с "кое-какими коммерсантами", а годом позже еще отчетливее сказал, что если частное хозяйство не выполнит четырехлетнего плана, то государство перейдет к полному контролю над экономикой. В свою очередь, Геринг подчеркнул, что в основе этого плана лежит воля к автаркии, и не оставил никаких сомнений на тот счет, что в связи с масштабами задачи как получение прибылей, так и соблюдение законов не имеют значения. На такие воззрения с резкой публичной речью обру-] шился Шахт, и в ноябре 1937 года он отправился в отставку. Расходы на j вооружение в 1937 году достигли 11, а в 1938 – 23, по другим расчетам – | 17 миллиардов рейхсмарок. Общий долг рейха возрос до чудовищной для тех лет суммы в 42 миллиарда рейхсмарок. В то же время в Запьцгиттере вместе с сооружением "Государственных предприятий имени Германа Геринга" появились начатки государственной или партийной экономики. Однако же призывов на государственную службу, сравнимых с теми, что существовали в Советском Союзе, не было до 1939 года, в том числе – и при строительстве "Восточного вала". 10 Насколько реальным был шанс перейти в 1936 году к государству всеобщего благоденствия, с точностью сказать невозможно. Но построение такого государства в любом случае означало бы ограничение восстановлением национальной экономики и достижением хорошей обороноспособности. Оно было бы тождественно цели Веймарской республики и поэтому не принималось Гитлером во внимание. Во всяком случае, то, что его метод обещал успехи, было доказано событиями, происшедшими с марта 1938 по март 1939 года, каковые – от победы Шушнига и занятия Судетской области вплоть до оккупации Праги и "остальной Чехии" – представляли собой практически нечто вроде бескровных военных действий. Но с 1936 года Гитлер, а вместе с ним -и Германия, вследствие в гигантской степени возраставших долгов, пошли по "улице с односторонним движением", ведущей к войне или, по меньшей мере, к бескровным успехам при помощи угроз войны. Уже контрибуция, взимаемая с евреев, и оккупация Чехословакии стали ярко выраженными актами захватнической экономики. Общие расходы на вооружение к ноябрю 1939 года составили приблизительно 60 миллиардов рейхсмарок. Впоследствии в "застольных беседах" Гитлер говорил, что все состояние немецкого народа он вложил в оружие; следовательно, это имущество можно было должным образом оценить лишь посредством выгодной войны.

Разумеется, удачная угроза войны привела бы к той же цели с таким же и даже ббльшим успехом. Но можно ли было в действительности вообразить, чтобы Польша и Англия летом 1939 года пошли на уступки, так как в связи с проводимым Германией поразительным развертыванием сил им показалось бы неизбежным примириться с тем, чтобы Европой за пределами Советского Союза руководило ее, несомненно, сильнейшее и к тому же центрально расположенное государство? Ведь Германия, очевидно, все-таки была недостаточно сильна и, прежде всего, недостаточно любима остальными европейцами, чтобы провести в жизнь такое притязание без решительного сопротивления. Кроме того, существовали веские основания для предположения, что такое "руководство" будет означать покорение континента и его эксплуатацию системой, отрицавшей основные характерные черты европейской истории и всё с большей решительностью собиравшейся покончить с ними. Поэтому вопреки мнимой ничтожности повода ничто не могло быть здесь последовательнее, чем польско-английско-французское сопротивление, а значит – и война в сентябре 1939 года. Но после этого Адольф Гитлер привел доказательство того, что летом 1939 года Германия была сильнейшей державой Европы в гораздо большей степени, чем мог предполагать кто-либо кроме него самого, и это не могло объясняться одним лишь тем фактом, что до 1939 года он потратил на вооружение столько же, сколько Франция, Великобритания и США вместе взятые. Поэтому хотя предсказания его противников, касающиеся того, что он обязательно начнет войну, сбылись, они оказались верными лишь оттого, что, в отличие от Советского Союза, он не требовал от населения сколь угодно больших жертв и не сумел понизить жизненный уровень широких масс до прожиточного минимума. Если бы Советскому Союзу никто не угрожал и если бы он расстался с идеологически обоснованными планами завоевания мира, то в 1941 году в связи с его гигантской территорией и сырьевыми богатствами он мог бы решиться на то, чтобы использовать наконец-то завершенную индустриализацию ради подъема жизненного уровня народа. А вот Гитлер в 1939 году сделать этого не мог. Фактически он был вынужден вести войну, и притом войну завоевательную, с целью захвата добычи. Вопрос заключался лишь в том, сохранилась ли эта ситуация в мае-июне 1941 года. На севере его войска стояли на мысе Нордкап, на юге – в Ливийской пустыне, на берегу Западного Буга и у Пиренейской границы с дружественной Испанией. В его распоряжении находились ресурсы всей континентальной Европы. Теперь Германия, без сомнения, была ведущей державой континента. Серьезное сопротивление мало ощущалось даже во Франции. Правда, эта Германия превратила две европейские нации, чехов и поляков, в своего рода колониальные народы, да и позитивная поддержка Германии со стороны консервативных режимов и фашистских движений, даже итальянским режимом Муссолини, не внушала особого доверия. Особый род мобилизации, применявшийся Гитлером и равно далекий как от метода диктатуры развития, так и от метода, применявшегося государствами всеобщего благоденствия, привел к кульминации гитлеровского могущества, поскольку эта мобилизация вновь задействовала не находящий себе применения производственный аппарат ради единственно возможной цели – ведения войны. Но, став властителем континентальной Европы, Гитлер оказался в состоянии войны с морской державой Англией и практически с Америкой, тогда как Советский Союз, который тратил на вооружение и подготовку к войне больше средств, чем он, противостоял ему на суше посредством нейтралитета, препятствовавшего Германии покончить с разногласиями с Англией посредством вторжения на Британские острова. Гитлеру пришлось бы прибегнуть к военным средствам по отношению к Советскому Союзу или угрожать ему войной даже в том случае, если бы Россия была демократическим государством или находилась под царской властью, потому что эта страна не могла предоставить ему безусловно надежных гарантий. Но ведь эта страна на протяжении всей политической жизни Гитлера служила для него жупелом и в то же время отчасти образцом, что продемонстрировало уже обоснование, приведенное им для своего четырехлетнего плана. Гитлеровский рейх должен был дать единственно уместный ответ России и ее идеологии; призывая к походу против России и ее идеологии, Гитлер обращался к общности наилучших сил всех арийских народов, коим следовало признать общего врага в еврействе. Однако же, многие из его сторонников и генералов также придерживались весьма определенных взглядов в отношении большевизма и Советского Союза, и Гитлер заранее не мог решиться на то, что он попросту проигнорирует эти взгляды. Когда же после визита Молотова Гитлер принял окончательное решение "подавить Советский Союз в ходе стремительной кампании", то, несмотря на легкомысленность этого оборота речи и многих аналогичных выражений, в глубине души ему все-таки было ясно, что это решение обладает совершенно иным весом, нежели решения о нападении на Польшу, Францию или Югославию, и исключительно из того способа, каким фюрер мобилизовал немецкий народ, возник – пока еще неубедительный – ответ на важнейший из всех вопросов: будет ли эта война решающей битвой между Германией и Россией за преобладание в Европе, или же антибольшевистской освободительной войной в союзе со многими европейцами и очень многими русскими или украинцами, или же войной на уничтожение с целью покорения гигантских "жизненных пространств" и истребления еврейства как мнимого врага всех народов мира?