Европейская гражданская война (1917-1945)

4. Германия и Советский Союз в гражданской войне в Испании

Слухи о прибытии советских кораблей с оружием для захвата власти большевистскими силами стали, по мнению участников тех событий, существенным мотивом, повлекшим бунт испанской армии 17/18 июля 1936 года против правительства партий Народного фронта. Утверждения о вовлеченности Гитлера в эти приготовления не иссякают и по сей день. Первое – ложно, второе – в высшей степени невероятно. Испанская гражданская война выросла из испанских корней. Однако уже задолго до этого процессы, разворачивающиеся в Испании между 1931 и 1936 годах, с большим основанием можно было сравнить с российскими событиями февраля-октября 1917 года, а в ноябре 1936 года советские и немецкие самолеты и танки, под управлением советских и немецких солдат, столкнулись в ожесточенном бою в районе Мадрида. Это обстоятельство повлекло за собой более активное участие регулярных и милицейских соединений фашистской Италии, а общая интервенция способствовала созданию "оси" Германия – Италия. В тайне, – и поначалу это едва ли было замечено мировым сообществом, – внутри республиканцев, или красных, разворачивались бои совершенно иного рода, бои между большевиками и меньшевиками на совсем другом фронте, который можно рассматривать как результат развития противоречий между ранней и поздней стадиями русской революции.

Испанское государство, подобно государству российскому, возникло в результате борьбы с нехристианской властью, но если господство мавров имело более глубокие исторические корни, чем власть татар, то все-таки воспоминания были еще слишком сильными, и как следствие – в России государственная религия имела гипертрофированное значение. Но и в Испании до Первой мировой войны промышленность развивалась очень неравномерно, большая часть страны была аграрной, а безземельные и малоземельные крестьяне во многих регионах составляли большинство населения. И в Испании среди интеллектуалов проходил резкий водораздел на европоцентристов и традиционалистов, и уже благодаря этому можно предположить, что Испания, как и Россия, с большим трудом формировала свое отношение к Европе. И в Испании социальное недовольство самым разнообразным образом сплеталось со стремлениями к самостоятельности регионов, которые в случае басков и каталонцев принимали форму прямо-таки национально-освободительной войны против кастильского господства.

Оставались, правда, и существенные различия. С конца первой карли-стской войны 1839 года Испания причислялась к либеральным монархиям. Там и здесь снова и снова вспыхивали революционные волнения, которые чаще всего вызывались и подавлялись благодаря вмешательству (pronunsiamiento) армии. С 1889 года проводились парламентские выборы на основе всеобщего избирательного прав. Социалистическая рабочая партия действовала легально, и анархисты распространяли свое учение не только среди крестьян Андалузии, но и среди фабричных рабочих Каталонии. В 1931 года в результате выборов монархию сменила вторая республика, которая не только приняла конституцию по образцу Веймарской республики, но даже ее партийная система – за исключением необычно сильного влияния анархистов – едва ли заметно отличалась от конституций прочих европейских стран.

Никого не удивляло, что новое государство обнаруживала непримиримых врагов как в лице левых анархистов, так и среди монархически настроенных правых, ибо в его главе находились преимущественно лево-буржуазные силы, которые не прекращали вытеснять церковь из политической жизни, сокращали армию и стремились провести раздел земельных латифундий. Еще более вопиющем было то обстоятельство, что социалисты под руководством Ларго Кабальеро, который до 1930 года тесно сотрудничал с диктатором Примо де Ривера, все больше развивались в направлении революционной партии, а христианско-демократическая партия Гила Роблеса не отказалась от своих принципиальных установок. Как на первый, так и на второй процесс влияли международные отношения: социалисты с беспокойством реагировали на захват власти Гитлером и насильственное свержение австрийских социал-демократов в феврале 1934 года, а на христианскую партию (CEDA), – воздействовал климат культа личности и униформированных союзов, что едва ли могло остаться без последствий. Восстание в Астурии 1934 года, которое было подавлено в ходе кровавых боев с иностранными легионерами генерала Франко, чрезвычайно способствовало обострению противоречий: Ларго Кабальеро не без охоты внимал речам, называвшим его "испанским Лениным", а значительные части CEDA теперь с симпатией относились к недавно образованной "Фаланге" и ее вождю Хосе Антонио Примо де Ривера.

Выборы 16 февраля 1936 года показали, что друг другу противостоят два сильных, примерно равных предвыборных блока правых и левых, что центр оказался почти полностью размытым, однако именно система выборов привела к столь значительной победе Народного фронта, который теперь включал в себя также и анархистов. В результате усилились социальные волнения на большой части страны, поскольку прежде всего сельские рабочие требовали незамедлительного выполнения предвыборных обещаний и в многих местах самовольно занимали помещичьи латифундии. В городах и селах были подожжены многие десятки церквей, а число смертных жертв уже исчислялось сотнями. В социалистической прессе много говорилось о предстоящей пролетарской революции, и наблюдатели небезосновательно указывали на руку Коминтерна, способствующую объединению коммунистических и социалистических молодежных союзов. С другой стороны, Фаланга, устраивая покушения, провоцировала противоположные силы, а карлисты в Наварре почти неприкрыто готовились к предстоящей гражданской войне. Но и армейские генералы, – как республиканцы, так и монархисты, – все больше и больше убеждались в том, что в результате социальной и сепаратистской агитации над страной нависла угроза распада, что государственный президент Мануэль Азана -образцовый представитель образованного гражданина с левыми взглядами – являет собой Керенского испанской революции.

Это подготавливало путч, который, по убеждению вождей, должен был стать не мятежом, а лишь передачей власти и восстановлением порядка – по образцу pronunciamientos девятнадцатого века или режима Примо де Риверо 1923 года. Убийство монархически настроенного политика Сальво Сотело членами своего рода режимной полиции было скорее поводом, чем причиной, и вечером 17 июля 1936 года наиболее боеспособные подразделения испанской армии, расквартированные в Северной Африке, пережившие там тяжелые поражения и великие победы, установили свою власть над этой колонией, а днем позже многочисленные армейские части подняли мятеж и в самой Испании. Но лишь на севере и на самом крайнем юге страны солдаты ощущали одобрение и участие со стороны населения, напротив, в больших городах быстро собирались взволнованные массы и требовали от правительства оружия. Хотя значительная часть армии и полицейских сил, а также почти весь флот и воздушные силы остались верными президенту1, был избран новый премьер-министр, и течение нескольких дней восстание армии в Мадриде и Барселоне, в Валенсии, Каталонии и Эстремадуре потерпело поражение. Но в то же время в этой верной президенту Испании революция бушевала как лесной пожар и превращала власть лево-буржуазного правительства в чистую оболочку. Вооруженные массы заполняли улицы, сжигали церкви, изгоняли и убивали предпринимателей и особенно священников и монахов, учреждали кооперативы и организовывали оборону. Настроение почти повсеместно было праздничным: ведь и в Испании рабы изгоняли господ и устанавливали равноправие, зачастую с трогательными апелляциями к древним временам, когда – в особенности в Каталонии – деревенские общины организовывались как независимые государства и ликвидировали все современные симптомы роскоши и порока, такие, как кофе и алкоголь, проводили эксперименты по введению планового хозяйства. Как во всем остальном мире, так и Испании левые видели в этих процессах освобождение и духовные подъем, начало нового мира и массовый энтузиазм, а правые с ужасом взирали на убийства, хаос и экспроприацию, и вовсю кричали об испанском большевизме. Левые осуждали массовые расстрелы, повсеместно учиняемые белыми, а правые распространяли слухи о распятиях священников и жестоких утоплениях невинных людей, учиняемых красными. Общественное мнение оказывалось даже еще более поляризованным, чем во времена гражданской войны в России. Либеральные голоса поддерживали республиканцев и лоялистов еще более однозначно, чем это было в России, однако даже "New York Times " в начале августа выразила опасение, что при победе правительства очень скоро к власти придут коммунисты2, а в Англии уже не только консерваторы приходили в ужас от того, что на одном из военных кораблей матросы выбросили за борт своих офицеров, примерно так, как это было изображено Сергеем Эйзенштейном в его "Броненосце Потемкине".

Подобные события не могли оставить равнодушным ни одно государство. Уже вечером 23 июля благодаря сообщением французской правой прессы стало известно, что французское правительство получило просьбу испанского премьер-министра Жираля о поставках оружия и что оно предполагает исполнить эту просьбу. Но во Франции шеф кабинета Леон

Блум стоял во главе Народного Фронта. Можно было предугадать, к чему должно было привести это идеологическое родство, хотя никто и не знал, что телеграмма Жираля заканчивалась словами "с братским приветом".3 То, что это родство скоро приведет Францию к испанскому финалу, стало тезисом французских правых, которые поэтому с крайней поспешностью и мрачными угрозами, как могли, противились подобной интервенции. С другой стороны, по-видимому, не требовалось никакого вмешательства прессы для того, чтобы склонить Гитлера к исполнению просьбы Франко о поставках 20 транспортных самолетов, которые и были переданы вечером 25 июля в Байрете двумя немецкими дельцами. Эта просьба несла в себе все признаки импровизации, и она наверняка была бы отклонена Министерством иностранных дел, поскольку предполагалось, что риск был неоправданно высоким, и это подвергло бы опасности жизнь немцев в республиканской Испании. Однако Гитлер был убежден в том, что Испанию охватил большевизм и его надо остановить. Ни один из его советников не отважился противоречить, и с начала августа "юнкерсы" участвуют в транспортировке через Гибралтар марокканской группировки и иностранных легионеров Франко. Лишь благодаря этому стало возможным продолжение гражданской войны, которая отныне представала в виде вооруженного противоборства регионов, и до известной степени -также классов. Каталония, где у власти находился анархистски настроенный профсоюз, вместе с социалистическим правительством Мадрида, а также католические и не революционные баски выступили единым фронтов против Наварры с ее карлистской милицией и Кастилии, где были сильны позиции Фаланги, а также против тех частей Андалузии, где выступления городских и сельских рабочих были молниеносно подавлены в ходе путча генерала Куэйпо де Лйано, являвшегося когда-то убежденным и прожженным республиканцем.

Подобно Гитлеру и Муссолини, также пославшего в Испанию несколько самолетов, но с большей решительностью в борьбу вступил Коммунистический Интернационал, который в этой ситуации был бы беспомощным, если бы в его распоряжении не оказались бы денежные ресурсы, предоставленные секретными службами Красной Армии и ГПУ. Фактически речь шла о советском вмешательстве, однако эта интервенция была, в свою очередь, невозможной в такой форме, если бы огромное число людей – и не только коммунистов – не выразило бы готовности пожертвовать своей жизнью ради "победы над фашистской агрессией". Во Франции и Англии на сборные пункты стекались многочисленные добровольцы, к ним присоединялись немецкие и итальянские эмигранты, тайными путями добирались представители Югославии и Греции, и даже из Америки прибыло столько добровольцев, что в конечном счете они смогли образовать свой собственный батальон. Однако и противоположная сторона не осталась без добровольцев – представителей иностранных наций: французов, англичан, ирландцев. Но характерным для антифашистского климата той эпохи было то, что среди фашистских адептов не оказалось ни одного американца. По окончании огромной предварительной работы в октябре были сформированы "интернациональные бригады". Все сообщения единогласно свидетельствовали о том, что эти войска, где самым разнообразным образом смешивались нации и убеждения, наполнял огромный энтузиазм и что "Интернационал", распеваемый на самых разных языках, действительно понимался как гимн обновленного и лучшего человечества. Правда, высшие офицерские должности практически целиком замещались коммунистами, и "пятая колонна" использовалась в качестве удобного инструмента партией, которая со своим требованием "дисциплины, иерархии, организации"4 с самого начала ярко выделялась на фоне анархистов и ее недисциплинированной милиции.

Хотя Франция разными средствами поддерживала "лоялистов", однако она официально закрыла свои границы, когда Англия, оказывая давление, выдвинула предложение выработать общую политику невмешательства. При этом для Англии большую роль играла не только политика малого Сопротивления, которую теперь после окончания эфиопского похода Муссолини можно было бы возобновить, но и, без сомнения, то обстоятельство, что в случае победы правительства Мадрида, то есть ревблюци-онных сил, над гигантскими английскими инвестициями в Испании нависла бы серьезная опасность. Практически все европейские страны поддержали такую политику, которую, пожалуй, можно было бы назвать политикой ограничения интервенции, поскольку никто не сомневался в том, что в Испанию попадало немецкое, итальянское и советское оружие.

Между тем национальные войска сумели у Бадахоса объединить северные и южные группировки и в конце сентября были освобождены офицеры и кадеты, которые в течение двух месяцев в Алькасаре фон Толедо находились в осаде, защищаясь от многократно превосходящих сил противника. Все ждали падения Мадрида.

После того, как разразилась гражданская война, в Советском Союзе очень быстро были организованы мероприятия солидарности и протеста, проводились сборы средств и произносились резкие речи против враждебных делу мира акций фашистов, однако поначалу Сталин, видимо, полагал, что будет достаточно непосредственной помощи интернациональных бригад. В данной мировой политической ситуации ничто другое не было ему так неприятно, как упреки в подготовке им в Испании большевистской революции по русскому образцу. Уже одно только подозрение разрушало бы все шансы на политику большого Сопротивления и усиливало опасность установления согласия между Англией и Германией, – опасность, ответить на которую как раз и должно было провозглашение политики Народного фронта на VII конгрессе Коминтерна в июле-августе 1935 года. Однако он не мог бездеятельно созерцать, как Германия поставляет в Испанию оружие.

Так, уже в сентябре из иностранных представительств немецкого МИДа в Берлин были направлены сообщения, что из Одессы вышли русские корабли с войсками и оружием на борту и пришвартовались в испанских портах5, что из Испании было вывезено много золота, очевидно предназначенного для оплаты поставок оружия. Почти одновременно в октябре у обеих сторон появляются, соответственно, советские и немецкие (или итальянские) танки. Когда в начале ноября разгорелись бои за Мадрид, в них приняло участие значительное число немецких и советских самолетов. Русские военные советники прямо не участвовали в боях, но русские танки вопреки ожиданию превосходили немецкие, то же самое имело место в отношении самолетов. С господством в воздухе националов скоро было покончено, и когда одиннадцатая и двенадцатая интернациональные бригады десятого ноября под ликование населения прошли маршем по городу и вступили в сражение, прорвавшиеся на городские окраины марокканцы были остановлены, и город оказался в руках правительства, во главе которого с начала декабря стал Ларго Кабальеро.

Однако в то же время немецкая помощь впервые приняла широкомасштабный и систематический характер, что явилось как следствием советской поддержки, так и причиной ее дальнейшего усиления. С середины ноября в Испании находятся значительные силы Люфтваффе, получившие название "легион Кондор", состоявший примерно из 5000 человек, номинально являвшихся добровольцами, усиленные танковыми подразделениями и войсками сухопутной поддержки. Поставки нескольких истребителей Мессершмитта в большей или меньшей степени вновь восстановили потерянное превосходство в воздухе. Но когда в конце апреля 1937 года в связи с наступлением Франко на северном фронте немецкие бомбардировщики стерли с лица земли город Гернику и по всем западным странам прокатилась волна возмущения, этот легион и немецкое командование скоро узнали на своем опыте, что военные успехи были лишь частными моментами сражений большего масштаба. Более жестокое испытание поджидало итальянцев, которые численностью примерно пятьдесят тысяч человек в составе нескольких дивизий вторглись в Испанию. Хотя восьмого февраля "чернорубашечники" захватили Малагу, не в последнюю очередь из-за предательства расквартированных там частей милиции, однако, когда в конце марта у Гвадалахары они столкнулись с интернациональными бригадами, в составе которых был итальянский батальон "Гарибальди", они потерпели сокрушительное поражение. При этом потеря занятых территорий играла меньшее значение, нежели то, что боевая мораль их противников оказалась несравненно более стойкой и высокой. Не кто иной как сам генерал Марио Роатта признал, что интернациональные бригады "бились умело и прежде всего – с фанатизмом и ненавистью"6, в то время как у чернорубашечников, очевидно, проявлялся недостаток мотивации. Самое худшее было то, что пропаганда итальянских антифашистов могла достигать ушей солдат милиции, и целые войсковые соединения сдавались безо всякой необходимости или даже переходили на чужую сторону. Напротив, призывы к пролетарской солидарности и пропаганда против бессмысленности и несправедливости этой войны не производили никакого впечатления на офицеров и солдат "легиона Кондор", – если не упоминать несколько исключительных случаев с немногочисленными пленными. Поскольку они не рассматривали себя просто как военных специалистов, для которых Испания предоставила поле для маневров, среди них в большей или меньшей мере бытовало убеждение, что они защищают культуру от зловредных нападок. Они были преисполнены чувства принадлежности к некоторому более высокому порядку, отчего на испанцев обеих сторон конфликта они смотрели с нескрываемым высокомерием. Временами, пожалуй, звучали сомнения, и никак нельзя считать невероятными утверждения свидетелей войны, что среди легионеров именно национад-социалисты задавали себе вопрос *э о том, правильную ли сторону они поддерживают в этой войне.7 Подобные вопросы возникали не из-за подлинной симпатии к их противникам, а из-за неприятия реакционных и чрезмерно осторожных генералов, из-за той большой роли, которую играла католическая церковь на стороне испанских националов.

Если бы русские в этом первом боевом столкновении с немцами после окончания Первой мировой войны без предубеждения спросили бы себя, какие выводы им следует для себя сделать, то они, пожалуй, констатировали бы, что войска национал-социалистской Германии в еще меньшей степени могли быть потрясены напором пропаганды по образцу победы над Корниловым, чем немецкая армия 1918 года, что даже та победа стала возможной благодаря исключению, которое диктовалось совершенно определенными обстоятельствами, ведь с тех пор все "Корниловы" от Хорти до Франко побеждали или, по крайней мере, имели очень высокие шансы на победу, не говоря уже о таких неожиданных фигурах, как Муссолини и Гитлер. Немцам, в свою очередь, должен был дать пищу для размышлений тот простой факт, что испанские массы, породившие большевистский хаос, не подстрекали никакие еврейские агитаторы, – как это, возможно, имело место в России. Ибо еврейского меньшинства в Испании практически не существовало. Поэтому, хотя и не было удивительным, что на "Партийном съезде чести" 1936 года много говорилось об Испании, и что Рудольф Гесс провозгласил целью этого конгресса "развивать великие тезис и антитезис этого столетия, большевизм и национал-социализм", более умных среди национал-социалистов должно было очень насторожить то обстоятельство, что Альфред Розенберг вновь подхватил старые речи о "советской Иудее", а Геббельс снова охарактеризовал большевизм как "диктатуру неполноценных".* Если снова и снова пережевывать впечатления от 1917/18 годов, то возникала опасность ложной оценки противника, промышленность которого выпускала и поставляла столь выдающееся вооружение и приверженцы которого в интернациональных бригадах, немалую часть которых составляли евреи, достигали таких свершений, о которых Неполноценные и Недочеловеки даже не могли и мечтать. Шокирующем было выступление Йозефа Геббельса в Нюрнберге, который назвал особенно ужасным представителем большевизма человека, который несколько месяцев позднее бесследно исчез, после того как на него обрушилась коммунистическая пресса. Это был Андрее Нин, один из влиятельных вождей лево-коммунистической партии ПОУМ.

Внешний мир, не симпатизирующий красной Испании, обращал внимание прежде всего на большевистский хаос и большевистский террор: плохо одетые и вооруженные массы на улицах, прогулки, в ходе которых производились расстрелы противников, недисциплинированные толпы анархистов, вытащенные из склепов и вывешенные на улицах мумии монахинь, насильственные захваты землевладений, принудительные коллективизации. Однако среди всего этого хаоса существовала сила, которая изначально выступала за наведение порядка, высказывалась против социализации и в своих казематах держала и казнила отнюдь не только крупных капиталистов и офицеров, а именно – большевиков. Речь идет о Коммунистической партии Испании. Конечно, не только она одна выражала мнение о том, что прежде всего нужно выиграть войну, которую следует вести максимально эффективно. И Ларго Кабалльеро, как премьер-министр, пытался воздействовать на то, чтобы все анархистские милицейские подразделения были поставлены под единое командование, также и он выступал за создание регулярной армии с воинскими званиями и рангами и строгой дисциплиной, призывал к ликвидации солдатских советов и вообще "власти комитетов". Однако коммунисты не только представляли собой выдающийся пример такого порядка, но изначально защищали следующие тезисы, которые вызывали большое недовольство у их социалистических союзников, не говоря уже об анархистах: испанский народ борется не за установление диктатуры пролетариата, а защищает республиканский порядок с его уважительным отношением к малым и средним собственникам; следует отказаться от принудительной коллективизации по образцу анархистов; надо снова открыть церкви и публично гарантировать свободу отправления культа; искоренить следует не только фашизм, но также троцкизм и "неконтролируемых" (то есть радикальных анархистов). Как раз в этом тоне Сталиным, Ворошиловым и Молотовым было составлено письмо, которое посол Марсель Розенберг передал в декабре премьер-министру Марселю Кабалльеро: важно привлечь на свою сторону мелкую и среднюю буржуазию, которую следует защищать от конфискаций и по возможности гарантировать ей свободу торговли. Хорошее отношение с лево-буржуазными силами, центрированными вокруг государственного президента Азана, имело решающее значение. Наибольшей опасностью для победы общего дела было бы подозрение, что Испания рассматривается коммунистами как коммунистическая республика.

Бросается в глаза тесная связь между внутренней политикой Коммунистической партии Испании и внешней политикой Сталина, и нельзя отрицать, что партия Ленина во время русской гражданской войны с не меньшей решительностью боролась с анархистами и недостаточной дисциплинированностью. И все-таки представляется оправданным утверждение, что КПИ в Испании отстаивались тезисы, которые в России за- у щищали меньшевики: что общественные отношения еще не созрели для социализма; что следует сотрудничать с буржуазией и что в настоящий момент нужно совершить буржуазную революцию. Поэтому не удивительно, что Коммунистическая партия Испании выступала прямо-таки защитницей самостоятельных крестьян и ремесленников, и невиданное увеличение числа ее членов не в последнюю очередь зависело от притока представителей данных слоев. Не удивляет и то, что Камилло Бернери, эмигрант из Италии и интеллектуальный поборник каталонской анархии, осуждая КПИ, назвал ее "чужеродным легионом испанской демократии". 10 В рамках большевизма действовало по крайней мере две партии, которые испытывали по отношению друг к другу смертельную ненависть. При этом коммунисты были нападающими, и упреки, которые они направляли в особенности против ПОУМ, лево-коммунистической или право-анархистской партии Андреса Нина, были смертельно опасны уже сами по себе. Они утверждали, будто данная партия является троцкистской, инфицирована людьми из Фаланги, негативно относится к русской помощи и благодаря своим сильным позициям в Каталонии вредит военной победе. В начале мая 1937 года в Барселоне действительно дошло до гражданской войны в гражданской войне. Сторонники анархистского профсоюза и ПОУМ воспротивились приказу освободить контролируемую ими центральную телефонную станцию, а затем на несколько дней захватили город, получив в нем неограниченную власть, однако в конце концов мятеж был подавлен быстро подступившими и в основном коммунистическими правительственными войсками. Число жертв насчитывало до 500 человек. Андрее Нин был арестован и после тяжелых пыток убит вместе с Бернери.

Тем самым была сломлена сила каталонского анархизма, но вместе с, ним ушли и революционные импульсы и революционная спонтанность. Отныне в Испании воевали друг с другом две регулярные армии, а во главе правительства после смещения Кабальеро Хуаном Негрином стал человек с репутацией либерала и рафинированного интеллектуала. Однако коммунисты и советские военные советники оказывали на него гораздо большее влияние, чем немецкие и итальянские офицеры – на генерала Франко. Последний даже не всегда эквивалентно оплачивал крупные поставки оружия, в то время как красные щепетильно оплачивали советскую помощь за счет золотых резервов государственного банка. Немцы и итальянцы оставались иностранным вспомогательным корпусом, и лишь весьма незначительная часть офицеров могла похвастаться опытом, приобретенным в 1918 -1920 годах. Напротив, русские советники и вожди интернациональных бригад в большей своей части были ветеранами революции и гражданской войны, как, например, советский генеральный консул в Барселоне Антонов-Овсеенко, генералы "Клебер" и "Лукач", командиры Людвиг Ренн и Ганс Кале. Трудно сомневаться в глубоких корнях их коммунистической веры, и здесь ничего не изменила ни борьба с анархистами, ни то обстоятельство, что испанские товарищи защищали буржуазную республику. Конечно же, они сохраняли свою убежденность, что сражаются за правое дело и на правильной стороне, несмотря на то обстоятельство, что Франко со своими немецкими и итальянскими вспомогательными войсками одерживали все более внушительные победы, что в большой политике все больше сближались "осевые державы" -Германия и Италия, что Муссолини в ходе своего триумфального визита в Германию в конце сентября назвал большевизм "современной формой мрачного византийского деспотизма" и осмелился пророчествовать, что будущее Европы принадлежит фашизму. " Но известия из Советского Союза должны были их не на шутку встревожить.

Илья Эренбург в июне 1937 года прибыл в расположение 12-й интернациональной бригады, воевавшей на Арагонском фронте, и встретился там с "маленьким, коренастым человеком с мрачным пронзительным взглядом", очевидно, с одним из высокопоставленных офицеров из числа советских военных советников. Человек пил холодный кофе, держал перед собой газету "Правду" и неожиданно спросил: "Знаете последнюю новость? Тухачевский, Якир и Уборевич приговорены к смертной казни через расстрел. Они – враги народа".|2

Пока немало его лучших солдат и цвет Коминтерна воевали в Испании, Сталин начинает в Москве большую "чистку". Многие из воевавших в Испании пали его жертвой. Среди них – Антонов-Овсеенко, прославившийся тем, что руководил захватом Зимнего Дворца. Гитлер был либо одним из виновников их гибели, либо сам оказался жертвой обмана Сталина. И все-таки в Советском Союзе не иссякал пафос великого строительства, не угасавший в стране со времени ее основания, но особенно выросший начиная с 1928 года.