Европейская гражданская война (1917-1945)

V. Война между Германией и Советским Союзом 1941-1945 гг.
I. Нападение на Советский Союз: Решительный бой? – Освободительная военная кампания? – Война на уничтожение?

Когда утром 22 июня 1941 г. немецкий вермахт уже в течение полутора часов переходил границу Советского Союза от Балтийского моря до Черного, немецкий посол в Москве передал министру внутренних дел Моло-тову заявление, в заключении которого говорилось, что внешняя политика Советского Союза становится все более враждебной по отношению к Германии и что советское правительство нарушило заключенные с рейхом договоры, сосредоточив и развернув свои готовые к действию вооруженные силы на границах с этой страной, чтобы нанести ей удар в спину в ее борьбе за существование. Поэтому фюрер издает приказ выступить против этой угрозы, прибегнув ко всем имеющимся в распоряжении средствам принуждения.' Таким образом, в соответствии с этой декларацией, Гитлер понимает военную кампанию против Советского Союза как превентивную войну. В своем ответе Молотов назвал это обоснование "пустой отговоркой", т. к. вблизи западной границы проходят "специальные маневры", от которых советское правительство могло бы и отказаться, если бы ему передали соответствующее пожелание имперского правительства. Поэтому Германия беспрецедентным в истории образом нарушила договор о дружбе и ненападении, который связывал ее с Советским Союзом. Этот тезис явно означал, что Германия развязала неспровоцированную агрессивную войну. Фактически к этому моменту большая часть советских военно-воздушных сил была уже уничтожена. Поэтому Молотов вполне логично завершал свои выступления словами: "Этого мы не заслужили".

Таким образом, уже в первые часы войны оба тезиса употреблялись в официальной формулировке и резко противостояли друг другу: Германия ведет превентивную войну или же войну агрессивную; Советский Союз представляет собой невыносимую угрозу или же является ничего не подозревавшей жертвой нападения. До сего дня этот вопрос окончательно не решен3, и уже сразу перед началом конфликта, а также в течение первых недель войны и та, и другая сторона могла приводить в оправдание своей точки зрения самые серьезные аргументы. Но сомнения оставались как в том, так и в другом случае.

Вряд ли можно было сомневаться в том, что Советский Союз действительно нарушил дух и букву заключенных им договоров, когда потребовал от Румынии Буковину, а в Литве не только создал опорные пункты, но и сконцентрировал там значительное число своих дивизий. Кроме того, трудно было согласовать с договором о дружбе тот факт, что Советский Союз поддержал путч в Белграде и тотчас заключил договор с правительством Душана Симовича. Кроме того, немецкие войска обнаружили в советском посольстве в Белграде документы, слишком явно свидетельствовавшие о враждебных намерениях по отношению к Германии. Но самым сильным доказательством довольно скоро должна была восприниматься ситуация, ставшая заметной после первых четырнадцати дней войны: в распоряжении трех групп армий "Север", "Центр" и "Юг", возглавлявшихся генерал-фельдмаршалами фон Леебом, фон Боком и фон Рундштедтом находились в совокупности 3500 танков, и уже в Белосток-ском котле и под Минском одна только группа армий "Центр" уничтожила или захватила 6000 вражеских танков. Таким образом, в Белостокской дуге было сосредоточено гораздо больше танков, чем должна была выставить вся немецкая Восточная армия, и советский генерал-майор Петр Григоренко, будучи, правда, диссидентом, несомненно прав, когда пишет, что такое сосредоточение обосновано лишь в том случае, если предполагалось внезапное нападение.4 Хотя именно в этом он усматривает серьезный промах Сталина, так как на самом деле он не замышлял такого нападения. В любом случае невероятно, чтобы немецкая сторона ощущала прямую угрозу. Так, например, генерал-майор Маркс, приступая 5 августа 1940 г. к разработке первого плана операции, исходил из того, что "русские не окажут нам дружеской услуги и не нападут"5, и сам Гитлер еще в январе 1941 г. утверждал, что Сталин – человек умный, открыто против Германии не выступит и будет лишь множить трудности.' В остальном все разработки и предварительные совещания, касающиеся плана "Барбаросса", свидетельствуют о том, что почти все участники были чрезвычайно уверены в своем превосходстве и надеялись "разбить Россию в ходе одной быстрой кампании"7, так что на неоднократные предостережения Гитлера избегать недооценки противника ему при случае возражали в том смысле, что Красная Армия – просто шутка. * Превентивная война не может основываться только на объективных фактах: она, в частности, безусловно предполагает ощущение прямой угрозы со стороны агрессора. Тем не менее наступательная война не обязательно означает нападение только потому, что она не является превентивной. Она может представлять собой решительное и неизбежное сражение, основанное на объективных данных. Лишь несколько недель спустя, 11 сентября 1941 г., Рузвельт в одной из своих "бесед у камина" сравнил "нацистские подводные лодки и корабли-охотники" с гремучими змеями, которых надо раздавить, пока они не набросились, и тем самым оправдал свой приказ на открытие огня, который отдал американским военным кораблям.9 Однако немецкие субмарины осуществляли блокаду той страны, с которой Германия находилась в состоянии войны, тогда как США являлись страной нейтральной, которая нигде не была втянута в войну. Положение Германии было совсем иным. Кроме того, она имела полное право вспомнить о таких высказываниях, какие, например, принадлежали руководителю

Главного политического управления Красной армии Л. Мехлису, который в марте 1939 г. на XVII партийном съезде заявил, что СССР в теперь уже наметившейся "второй империалистической войне" перенесет свои боевые действия на территорию противника и увеличит число советских республик. |0 Такие сообщения нередко появлялись в печати, были на слуху и во многочисленных донесениях сообщались немецкому правительству. Они должны были рассматриваться как скрытые военные действия, и можно было даже задать вопрос о том, не представляет ли опасной угрозы своим соседям совершенно замкнутая и к тому же хорошо вооруженная страна – угрозы самим фактом своего существования.

Складывается впечатление, что Сталин сам не мог отделаться от ощущения, что теперь необходимо принять какое-то решение и что Германия больше не может довольствоваться ситуацией, в которой, исходя из позиции, занятой Советским Союзом, ей по-прежнему приходится не предпринимать никаких действий по отношению к Англии. Однако с еще большей вероятностью можно предположить, что Сталин не придерживался мнения, согласно которому это решение с необходимостью предполагало войну между Германией и Советским Союзом. Его поведение в течение последних месяцев перед 22 июня по-прежнему оставалось загадкой, которую по-разному пытались разгадать. По-видимому, он не воспринимал всерьез те предостережения, которые стекались к нему со всех сторон, и проводил по отношению к Германии ясно выраженную политику умиротворения. Здесь уместно вспомнить много раз описанную сцену на Московском вокзале, когда в апреле во время отъезда японского министра иностранных дел Мацуоки немецкий военный атташе полковник Кребс обнимал его со словами: "Мы будем друзьями, что бы ни случилось". " При этом не следует забывать и рост поставок сырья, в связи с чем, по крайней мере, немецкий посол Шуленбург объяснял решение Сталина стать во главе правительства 6 мая 1941 г. в том смысле, что Сталин решил изо всех сил содействовать улучшению отношений с Германией. 12 С этим вполне согласуется и тот факт, что Сталин позволил разорвать отношения с эмигрантскими правительствами Югославии, Бельгии и Голландии. Несмотря на то, что в ночь с 21 на 22 июня советское руководство отнюдь не пребывало в глубоком сне, о чем ясно дают понять мемуары Георгия Жукова, нападение немцев, вне всякого сомнения, застало врасплох многие войска, и значительная часть военно-воздушных сил без какой-либо маскировки находилась на аэродромах неподалеку от границы. Со времени разоблачений, предпринятых Хрущевым в своей речи на закрытом совещании, поведение Сталина в советской литературе все чаще вызывало острую критику. Однако такому поведению можно дать три вполне обоснованных объяснения.

В Тегеране Сталин сказал Черчиллю: "Я хотел бы иметь еще полгода". 13 Это вполне могло бы подтвердить немецкий тезис о превентивной войне, однако в таком случае факт неожиданности остается без объяснения.

Быть может, Сталин хотел предстать как ничего не подозревавшая жертва подлого нападения, так как только при таких условиях можно было рассчитывать на безоговорочное оказание помощи со стороны Великобритании и Соединенных Штатов. В таком случае он довольно точно предусмотрел реальный ход войны и сознательно стремился к союзу с англо-саксонскими государствами. Между тем этому противоречит тот факт, что в таком случае он оказывался в состоянии войны с Германией, которая по меньшей мере в течение нескольких месяцев велась бы только на одном фронте и поставила бы англо-саксонские государства в такую ситуацию, которая была желанна ему самому, а именно в ситуацию не растратившей своих сил третьей стороны, которая в конце концов берет верх над сражающимися между собой обессиленными врагами. По-видимому, крайне обеспокоенный полетом Рудольфа Гесса в Англию, который состоялся в мае, он почти не сомневался в том, что в конце концов основные силы капитализма станут на сторону капиталистическо-фашистских военных государств в борьбе против социализма, занимавшего шестую часть земли.

Третье и наиболее вероятное объяснение можно было бы отыскать в непривычно частом употреблении слова "переговоры", к которому прибегали в эти недели. В знаменитом опровержении ТАСС от 14 июня сообщается, что Германия не предъявила Советскому Союзу никаких требований, не предложила заключить никаких новых тесных соглашений и вследствие этого переговоры на данную тему не могли состояться.|4 Это звучит как настоятельное требование вступить в такие переговоры и данное впечатление лишь усиливается, когда вспоминаешь, что и позднее Молотов и Сталин подчеркивали, что Германия напала на Советский Союз, не вступив ни в какие переговоры. '5 Все выглядит так, как будто Сталин до последней минуты ожидал, что с немецкой стороны ему ультимативным образом предложат вступить в эти переговоры и что он был склонен пойти на это. Вероятно, когда Молотов находился с визитом в Берлине, Сталин, по широко распространенной методике, наделил его полномочиями, позволявшими предъявлять максимальные требования, и теперь был готов отказать от них, т.е. присоединиться к запланированному континентальному блоку при условии отказа от европейских требований, а также увеличить поставки сырья и в случае необходимости даже вывести Красную Армию из пограничных областей. В пользу этой версии говорит тот факт, что, согласно докладу Хрущева, когда началась война, Сталин поначалу погрузился в отчаяние и восклицал: "Мы потеряли все, что создал Ленин"16, а также то, что, по рассказам его дочери, спустя несколько лет он с глубоким сожалением любил повторять: "Вместе с Германией мы были бы непобедимы". Фактически ему пришлось бы выбирать именно этот путь, если бы он захотел осуществить свой основной внешнеполитический замысел: держать капиталистические государства в состоянии войны между собой и в конце концов выйти победителем. Ради такого дела никакая жертва не казалась слишком большой и, быть может, – как предполагали современники, – он отдал бы немцам даже Украину, так как нет никаких сомнений в том, что, в отличие от Гитлера, он гораздо вернее оценивал огромную производительную мощь Соединенных Штатов и был убежден в том, что хотя поначалу Германия нанесет огромные потери военно-морским силам англо-саксонских государств, однако в конечном счете проиграет им войну. Если же он вместе с Америкой нанесет поражение Германии и при этом возьмет основную тяжесть потерь на себя, тогда победят его самого, и по его собственным предположениям вероятность поражения была слишком велика.

В любом случае, есть все основания считать, что Сталин, как и Гитлер, был убежден в том, что надо принять какое-то решение, однако он не предполагал, что это будет война между Германией и Советским Союзом. В таком случае Гитлер и Германия не несут полной ответственности за возникновение ситуации, потребовавшей принять решение – этому вместе с Гитлером одинаково способствовал и Сталин – однако Гитлер и Германия стали, наверное, причиной того, что это решение приняло облик войны между Германией и Советским Союзом.

Однако начало такому пути было положено, и теперь требовалось ясно определить решение дальнейшей альтернативы. Война против Франции окончилась победой, и Франция получила новое правительство, которое было готово к сотрудничеству с Германией. Это новое правительство подготовило перемену системы и утвердило авторитарный режим, во главе которого стоял весьма уважаемый человек в стране, маршал А. Петен. Правительство снова было готово расстаться с Эльзас-Лотарингией, однако дальнейшего ослабления – по крайней мере, на данный период -можно было не опасаться. Военная победа над Советским Союзом в любом случае повлекла бы за собой формирование нового правительства, а также создание новой системы, и какой-нибудь русский Петен заявил бы о своей готовности к сотрудничеству с Германией и, наверное, признался бы в том, что на смену советскому мнимому федерализму пришел подлинный. Что касается борьбы между государствами, то в результате нее гражданская война в Европе, в конце концов, стала бы определяющей реальностью. Однако с "национально-немецкой" точки зрения по отношению к Франции существовало одно серьезное отличие: эта "новая Россия" лишь в военном отношении была бы слабее Германии, а по численности населения и запасам природных ресурсов по-прежнему превосходила бы ее. Если в своей позиции не исходить из доверия к партнеру и не слишком полагаться на собственные силы, тогда надо было ставить задачей более основательное ослабление России. Именно в этом и состоял замысел Альфреда Розенберга, которого в июле Гитлер назначил "рейхсминистром окулированных восточных областей". Уже 2 апреля в докладной записке он разработал план, согласно которому Россию предполагалось разделить на ее этнические части и, окружив будущую

"Московию" кольцом независимых государств, а именно Украиной, Белоруссией, областью Дона и регионом Кавказа, постоянно держать ее "под угрозой".' Подобно тому как в 1919 г. западные державы организовали "санитарный кордон"(согс!оп sanitaire) вокруг советской России, состоящий из различных государств, которые частично или полностью принадлежали царской империи, подобно тому как страны-победительницы, не пожелав мириться с возникновением Великой Германии, окружили Пруссию враждебно настроенными к ней государствами, Альфред Розен-берг стремился к тому, чтобы в духе Версальского договора обеспечить постоянное подавление основной области единственного соперника Германии в Европе. Говоря отвлеченно, речь шла о таком политическом мышлении, которое характерно для ситуации решительной борьбы, и оно в такой же мере заслуживает или не заслуживает порицания, в какой этого заслуживают действия союзных держав в 1919 г. Однако с самого начала такой подход не совсем хорошо соотносился с другим аспектом всей совокупности проблем, и это наиболее ярко заявило о себе тогда, когда в своей речи от 20 июня 1941 г. Розенберг сказал: "Сегодня мы начинаем "крестовый поход" против большевизма не для того только, чтобы навсегда освободить от него "нищих русских", но и для того, чтобы осуществлять немецкую мировую политику и обеспечить условия существования для германского рейха…, заменить Сталина новым царем или даже назначить какого-нибудь националистического вождя в той области, которая однажды мобилизовала бы против нас все свои силы". Вместо идеи единой России, широко бытовавшей прежде, отныне о себе заявила совершенно иная концепция "восточного вопроса". " Если война в этом смысле представляла собой так называемый решительный бой, тогда нельзя было рассчитывать даже на то, чтобы привлечь на сторону немцев русских, лишенных гражданских прав, а также лишенных собственности кулаков или их детей. Тем не менее не было никакого сомнения в том, что зачинщики этой войны рассматривали ее как возобновление войны гражданской и что вновь ожили все те чувства, которые некогда господствовали в России и Германии. Они, правда, могли утратить свою силу и в ослабленном виде найти выражение в обычных оборотах, когда, например, министерство иностранных дел в своей ноте от 21 июня заявило, что немецкий народ должен "спасти всю мировую культуру от смертельной опасности большевизма"20, или когда "Немецкая дипломатическо-политическая информация" 27 июня утверждала, что война Германия против Москвы станет крестовым походом Европы против большевизма, причем речь идет о сохранении и восстановлении основополагающих принципов национального и просто человеческого сосуществования, а именно о восстановлении свободы и достоинства человеческой личности, семьи, частной собственности, свободы религиозных убеждений, а также культурной самобытности народов и народностей всей Европы.2| Казалось, что в таких выражениях вновь заявил о себе дух национального подъема 1933 г., однако Альфред Розенберг гораздо непосредственнее выразил чувство горечи и ненависти, а также прочие ощущения первых послевоенных лет, когда в своей Общей Инструкции от 8 мая, предназначенной для рейхскомиссара окулированных восточных областей, обозначил положение, гласившее, что немцы Восточной Европы, на протяжении многих столетий вносившие огромный вклад в развитие экономики, были без какого-либо возмещения ущерба лишены всей своей собственности и сотнями тысяч подвергались переселению и умирали с голоду.22 Однако уже 30 марта 1941 г. чувствам эпохи гражданской войны сильнее всего предался Гитлер в своей речи перед генералами. Он заявил о том, что большевизм – это социальная организованная преступность, а коммунизм представляет огромную опасность для будущего. "Мы должны уйти от понятия солдатского братства. Коммунист не был и не будет товарищем… Необходимо вести войну против духа разложения… Комиссары и люди из ГПУ – это преступники, и с ними надо обходиться как с преступниками". 23 Во время гражданской войны на самом деле никто не думал о том, что белого или красного можно считать товарищем, с которым надо обращаться по-рыцарски. Советы всегда хорошо помнили зверства, которые совершали белые и даже во время войны с финнами вряд ли только в пропагандистских целях красноармейцам рассказывали о том, что, если они попадут в руки к "белофиннским мясникам", их замучат до смерти. "Преступниками, воюющими против общества", считал большевиков и атаман Каледин, так как своим лозунгом "грабь награбленное" они взывали к самым первобытным инстинктам, а генералу Корнилову дойти до столицы помешало "разложение". Гитлер, правда, довольно редко напрямую вспоминал о событиях гражданской войны и не скрывал своей неприязни к русским эмигрантам, которые в его глазах оказались несостоятельными. Однако нет никаких сомнений в том, что он был прекрасно осведомлен о самых важнейших событиях, и это становится ясно из случайных помет, например, из таких (относящихся к более позднему моменту), в которых он пишет о том, что в 1918 г. в Киеве украинцы убили лучшего друга украинского народа фельдмаршала Эйхгорна. 24 Таким образом, когда он говорил о войне на уничтожение, речь шла об уничтожении определенной идеологии и ее передовых бойцов, а такой замысел прекрасно понимали все участники гражданской войны. В той же самой связи надо рассматривать и "приказ о комиссарах", который, вне всякого сомнения, был "нечеловеческим" и "нарушающим нормы международного права", но который исходил из предпосылки, общей для обеих сторон, участвующих в гражданской войне: сам противник наверняка будет предпринимать преступные и противоречащие этим нормам действия. Поэтому в "директивах" от 8 июня говорится: "В борьбе против большевизма нельзя рассчитывать на то, что поведение врага будет соотноситься с основными принципами человечности или нормами международного права. Особенно следует ожидать того, что всевозможные политические комиссары, будучи подлинными носителями духа сопротивления, станут относиться к нашим военнопленным с бесчеловечной ненавистью и жестокостью". 25 Поэтому политических комиссаров нельзя воспринимать как солдат и "после проведенного отбора их следует убивать".

Если рассматривать этот приказ в контексте мировоззренчески мотивированной войны, тогда он является не "преступным", а вполне логичным. Преступление лежит гораздо глубже, а именно в развязывании такой войны без настоятельных причин. В этом смысле снова должен возникнуть вопрос, была ли эта война превентивной или представляла собой неизбежный решительный бой. Однако в любом случае упомянутый приказ был безрассудным, так как немецкое руководство не отдавало себе отчета в том, что тем временем советское правительство сделало еще один шаг, оставляющий позади реалии и чувства, характерные для гражданской войны. Всех членов Красной Армии, попавших в плен, оно стало рассматривать как дезертиров, за трусость и предательство которых должны были ответить члены их семей.26 Таким образом, в глазах своего собственного правительства попавшие в плен комиссары были преступниками, достойными смерти, и, позволив их "убивать", Гитлер стал пособником Сталина. На самом деле этот приказ широко не применялся, в 1942 г. был отменен и позднее бывшие политические комиссары причислялись к самым тесным сотрудникам Власова.

Однако если война против Советского Союза основывалась на эмоциях, которые были эмоциями русской гражданской войны, а также той борьбы, которую в Веймарской республике вели между собой коммунисты и национал-социалисты, тогда она не могла быть просто кампанией отмщения или только "оборонительной войной западных стран", хотя приказ об уничтожении комиссаров, с одной стороны, и заявления министерства иностранных дел, с другой, подсказывали именно такое ее истолкование. Независимо от воли ее зачинщиков она в то же время должна была представлять собой освободительную войну, и значительная часть населения так ее и воспринимала, если, конечно, в силу коллективизации, большой чистки и депортации из Восточной Польши и балтийских стран не оказывался верным тезис партийного руководства о моральном и политическом единстве советского народа. Несмотря на то, что целый ряд войсковых частей Красной Армии сражался очень мужественно и даже с тем фанатизмом, который был глубоко чужд немцам и нередко побуждал последних защитников какого-либо укрепления прибегать к совместному самоубийству, уже в первые недели войны сотни тысяч сдались в плен, во всех городах и деревнях Литвы и Латвии немецкие войска принимали с ликованием, на Украине почти повсеместно их встречали хлебом и солью и уже до их вступления в г. Львов там было сформировано временное правительство, которое, очевидно, было готово к полному сотрудничеству с Германией. Правда, даже здесь освобождение и месть тесно переплетались между собой. Так, например, в том же Львове и других местах войска НКВД жестоко расправились со всеми, кто находился в тюрьмах и даже с некоторыми немецкими летчиками, попавшими им в руки, а население Украины жестоко мстило тем, кого оно считало зачинщиками, так что казалось, будто наступает время новых еврейских погромов. Однако можно было ожидать, что немецкий вермахт положит конец таким стихийным акциям и что речь пойдет не столько о мести, сколько об освобождении. Во всяком случае на это была настроена пропаганда вермахта, руководившаяся отделом "Wpr" в штабе армии и на миллионах листовок и плакатов представлявшая Адольфа Гитлера как освободителя всех доныне угнетенных.

Между тем никто так наглядно, как Сталин, не доказал, сколь плодородной оказалась почва, на которую пала эта пропаганда. 3-го июля во второй раз в жизни он обратился к народу по радио и впервые назвал своих слушателей "братьями и сестрами", а также "товарищами". Прежде всего он, конечно же, заклеймил "нарушение слова" и "нападение" со стороны немцев и заверил, что отборные дивизии врага и лучшие подразделения его военно-воздушных сил уже разбиты. Теперь Германия снова стала для него "фашистской", а Гитлера и Риббентропа он назвал "чудовищами и людоедами". Тем не менее он не оставил никакого сомнения в том, что "над родиной нависла серьезная опасность". Он тоже прибегнул к эмоциям и понятиям гражданской войны, когда заявил, что враг стремится к тому, чтобы восстановить власть помещиков, вернуть царизм, лишить свободные народы Советского Союза их государственной самостоятельности и сделать их "рабами немецких князей и баронов". Даже выражение "народная отечественная война" можно было свести к обороту, в свое время употребленному Лениным. Новым было то, что Сталин с "чувством благодарности" воспринял историческую речь Черчилля от 22 июня и соответствующую декларацию правительства Соединенных Штатов, которое заявило о своей готовности предоставить помощь советскому народу после того как Гитлер был разоблачен "в глазах всего мира как кровожадный агрессор". Однако примечательнее всего было то, что он довольно жестко заговорил о "нытиках и трусах, паникерах и дезертирах" и во второй раз – о "дезорганизаторах тыла, дезертирах, паникерах, распространителях слухов, шпионах и диверсантах" и призвал к "поддержке фельдъегерского батальона". Вряд ли можно сомневаться в том, что он полагался не на бесспорную преданность всего советского народа, а на тот метод, который позднее описал Черчиллю так: в Советском Союзе каждый – герой, потому что каждый знает, что, для того, чтобы выжить, надо бросаться на врага, а если отступишь, значит умрешь. Тем не менее он настолько рассчитывал на широкую поддержку, что провозгласил тактику выжженной земли и призвал к "разжиганию партизанской войны". Однако Адольф Гитлер, по-видимому, не заметил, что этой речью Сталин показал, сколь зыбкой была та почва, на которой он стоял, и как много оказалось людей, не поверивших его утверждению о том, что он привел их к "свободному труду и благосостоянию". В беседе с японским послом Осимой, состоявшейся 15 июля, Гитлер вспомнил лишь о приказе об уничтожении и сделал вывод, что в силу этого сталинского приказа миллионам людей придется умереть, так как Германия не может снабдить русское население ни углем, ни продуктами питания." Восемь дней спустя через Кейтеля он категорически заявил, что войска должны сеять страх, направленный лишь на то, чтобы отнять у "населения" всякое стремление к сопротивлению.30 Если вспомнить, что за день до этого в беседе с хорватским маршалом Кватерником Гитлер сказал, что на сегодняшний день русский народ, по-видимому, на 70-80% состоит из монголов11, то становится совершенно ясно, что он не собирался ограничиться одним лишь уничтожением мировоззрения, но стремился уничтожить саму биологическую субстанцию "восточных народов", так как хотел овладеть их землей как жизненным пространством для немецких поселенцев и зоной безопасности для будущей войны, о чем и заявил в своей ранней речи, а также в "Mein Kampf'. Совершенно в таком же духе он 16 июля провел беседу с Розенбергом, Ламмерсом, Кейтелем, Герингом и Борманом, рассуждая об "огромном пироге", который надо умело разрезать, чтобы "во-первых, овладеть им, во-вторых, распорядиться и, в-третьих, воспользоваться".32 Хотя он не исключал и "пропаганды" в том смысле, что "мы – носители свободы". Но могло ли советское население поверить высказываниям того человека и того руководства, которые намеревались очистить Крым от всех посторонних и заселить немцами, присоединить к рейху Галицию, страны балтийского региона и даже колонии на Волге, Ленинград и Москву сравнять с землей, а область вокруг Баку превратить в немецкое военное поселение? Могли ли даже те из эмигрантов, кто был самым дружественным образом настроен по отношению к немцам, а также те красноармейцы, которые люто ненавидели Сталина, со спокойной совестью воспринимать человека, решившего, что "никогда никто, кроме немца, не будет носить оружия?"33

Сомнения быть не могло: человек, который сделал Германию достаточно сильной для того, чтобы вести решительный бой за господство в Европе, и который разделял все антикоммунистические настроения послевоенного времени, хотел прежде всего вести войну на уничтожение и порабощение славянских народов и осуществлял еще более решительное уничтожение евреев в соответствии со своей речью от 30 января 1939 г.

Тем самым о себе заявило самое удивительное из всех превратностей. Сталин позволил уничтожить гораздо больше русских, украинцев и евреев, чем Гитлер уничтожил немцев, а после сентября 1939 г. даже евреев и поляков, и тем не менее теперь он должен был стать воплощением самоутверждения и воли к выживанию почти всех народов Советского Союза – в ту пору, когда Гитлер стремился ослабить русских, украинцев и евреев в их биологической субстанции или даже уничтожить их; в то же время, несмотря на то, что Гитлер опустошил духовную и политическую жизнь немцев, он привел их на вершину власти, но теперь ему надлежало стать виновником самоуничтожения своего народа, когда в разрешение ситуации вмешались другие силы и когда Сталин позволил себе руководствоваться его примером.

Таким образом, нельзя разъединять все три аспекта войны между Германией и Советским Союзом, и в Гитлере они соединились настолько, что он, движимый антибольшевистскими настроениями, хотел признать подлинным решением лишь физическое уничтожение или окончательное ослабление азиатов, объединенных в Советский Союз. Однако, несмотря на это, речь идет не просто об абстракциях, но о тех тенденциях и возможностях, которые сами по себе были сложными и могли по-разному сочетаться. Даже Адольф Гитлер не был так могущественен, чтобы при всех обстоятельствах осуществлять свои основные замысли и намерения. Поэтому целесообразно так рассматривать основные события войны, чтобы всякий раз внимание акцентировалось на одном из аспектов. И тогда, приступая к окончательному рассмотрению, можно задаться вопросом о том, как наиболее адекватным образом возможно охарактеризовать окончательную победу большевистского Советского Союза и поражение национал-социалистской Германии.