Европейская гражданская война (1917-1945)

3. Мировая война идеологий?

В 1930 г., когда делегация немецкого "Красного креста" путешествовала по Сибири, ее представитель заверял будущего маршала Блюхера в том, что если Советский Союз подвергнется нападению, то немецкий пролетариат нанесет удар в спину немецкой буржуазии.' Год спустя такая точка зрения, которая с 1919 г. постоянно повторялась коммунистами, показалась настолько убедительной основателю паневропейского движения Ричарду Калерги, что в своей книге, вышедшей под заголовком "Stalin amp; Со", он написал: "Любая европейская армия, которая попытается выступить против Москвы… будет иметь за своей спиной многочисленных врагов"2. Еще в 1936 г. председатель "Профинтерна" Лозовский довольно самоуверенно заявлял, что империалисты, а именно Германия, Польша и Япония, могут не сомневаться, что война против Советского Союза обернется войной в их собственных странах: "Мы знаем, против кого пролетариат этих стран повернет свои винтовки. Вы хотите войны, господа, в этом нет сомнения. И вы получите ее на своих заводах, фабриках и в колониях". Не надо множить доводы, чтобы показать, что по крайней мере до 1939 г. как сторонники, так и противники большевизма одинаково были уверены в том, что Советский Союз, будучи поборником идеологии, которая представляла собой универсальное учение о сущности поступательного движения истории, а также о будущей судьбе всего человечества, имел во всех странах мира огромное количество своих сторонников, которые не побоялись бы взяться за оружие, чтобы защитить его и обеспечить ему победу. Под этими сторонниками понималась вполне определенная социальная группа, а именно пролетариат, который, будучи производителем прибавочной стоимости, низвергнет эксплуататорский класс буржуазии, чтобы затем построить во всем мире социалистическое общество, не знающее деления на классы, а также избавленное от отчуждения и государственного засилья. Даже Галеаццо Чиано, министр иностранных дел фашисткой Италии и зять Муссолини, однако в глубине души – буржуа, любивший все английское, вечером 21 июня 1941 г. со страхом написал в своем дневнике: "Если бы Советская армия силой сопротивления превосходила буржуазные страны, как бы на это отреагировали пролетарские массы всего мира?". И действительно, уже 16 сентября главнокомандование вермахта было вынуждено признать, что начиная с 22 июня в оккупированных немецкими войсками областях повсеместно вспыхивали коммунистические очаги сопротивления, которые имели единое руководство, исходящее из Москвы, и требовали принятия самых жестких ответных мер.5

С другой стороны, в своем ответном письме на сообщение Гитлера о начале нападения Муссолини выразил уверенность в том, что теперь "все антибольшевистские течения во всем мире" обратятся к "Оси"6, а сам Гитлер в своей речи 3 октября 1941 г. назвал большевизм и капитализм "крайностями", одинаково удаленными от "принципа справедливости", за осуществление которого державы, образовавшие "Ось", ведут борьбу в своем стремлении придать Европе новый, лучший облик7. Таким образом, национал-социализм тоже энергично заявлял о своем притязании на сверхнациональное единство (о чем свидетельствовала его солидарная позиция с фашистским партнером по "Оси") и нередко говорил о "мировой борьбе", которая объединяет всю Европу в ее стремлении защититься от "большевистского чудовища" и американского "денежного молоха". Правда, довольно часто за этими обвинениями угадывалась оборонительная позиция и не всегда просматривалась одинаковая жесткость, так как большевизм снова и снова упрекали в том, что в России он "истребил всю национальную интеллигенцию"* и желал такой же участи всем правящим ведущим слоям в мире, тогда как основной упрек, бросавшийся демократии, заключался в том, что она открыла путь большевизму. Иногда глубокий пессимизм чувствовался даже в словах Гитлера, когда он, например, предрекал Черчиллю и Рузвельту, что когда-нибудь большевизм уничтожит и их народы.' Однако мировоззрение Гитлера нельзя полностью сводить к эмоциям защиты и страха: нередко они сменялись гордостью по поводу того, что он осуществил другую, лучшую революцию в сравнении с той, которую осуществил большевизм, революцию, которая дала возможность занять государственные посты самым бедным, причем "творческая сила старых сословий" не ущемлялась и национальная собственность не была уничтожена.10 Таким образом, Гитлер мог воплощать в себе не только некие сверхнациональные опасения, но и сверхнациональные надежды. Его борьба тоже была идеологической и выходила за пределы одной нации, однако все-таки нельзя было не заметить, что в основе такой идеологии лежал явный национализм, который настолько превозносил "немецкий народ" или, в случае необходимости, "нордическую кровь", что даже солидарность с итальянским фашизмом, по-видимому, была зыбкой."

Однако то, что предполагали Калерги и Лозовский, не осуществилось: пролетарская революция в Европе – как ответ на войну Германии против первого государства рабочих – не вспыхнула. Немецкий солдат не торопился перебегать к врагу, который утверждал, что он друг, не было ни одной забастовки, которая остановила бы производство вооружений, даже в "протекторате" промышленность работала без сбоев, а во Франции в основном сохранялось спокойствие. Гитлер вполне мог рассчитывать на многомиллионное эхо, когда с чувством глубокого презрения говорил о том, что теперь немецкие солдаты основательно познакомились с так называемым "раем рабочих и крестьян".|2

С другой стороны, он не мог отрицать, что он сам заключал соглашения с этим режимом и что именно он открыл ему путь на Львов и Ригу, где теперь было обнаружено такое большое количество жертв НКВД. Поэтому в своей речи 8 ноября 1941 г. ему пришлось признаться в том, что в прошлом году его можно было "вероятно, в чем-то упрекнуть" перед памятью павших борцов национал-социалистского движения и что только теперь он "почти как обретший искупление" взирает на их могилы. После "договора о дружбе", заключенного в 1939 г., гитлеровская идеология уже не была столь несокрушимой и надежной, какой она в какой-то мере еще являлась на "партийном съезде чести", состоявшемся в 1936 г.

Однако и Сталин вел себя особым образом. Он ни в коем случае не призывал европейский пролетариат к восстанию против своих угнетателей и подлинных вдохновителей Гитлера – капиталистов, но в своей речи 6 ноября 1941 г., произнесенной по случаю двадцать четвертой годовщины революции, с удовлетворением отметил, что "немецким стратегам" не удается запугать "призраком революции" правящие круги Великобритании и США и тем самым создать всеобщую коалицию против СССР; теперь гитлеровцы всячески поносят внутреннее правление Англии и Америки как "режим плутократов", однако имеющееся противоречие теперь он воспринимает только как кажущееся, тогда как "демократические свободы" и парламенты этих стран являют собой резкую противоположность "партии средневековой реакции и самых суровых погромов", каковой является партия Гитлера. u Было совершенно очевидно, что теперь он, еще решительнее, чем в 1935 г., не желает ставить знак равенства между фашизмом и капитализмом (что довольно долго являлось главным тезисом коммунистической партии), и делает это именно потому, что в таком случае надо было бы говорить о коалиции, которая оказалась бы смертельной для Советского Союза.

По существу, Рузвельт не мог бы вновь обратиться к идеям Вильсона и заявить, что США стремятся к тому, чтобы "очистить мир от старых бед и болезней"15, если бы Сталин, со своей стороны, выдвинул на первый план ленинские идеи 1918 года. Тогда ему пришлось бы сказать, что не только Гитлер считает его самого и его Америку мировой болезнью и "отвратительным болотом", как, согласно некоторым источникам, выразился Молотов летом 1940 г. в беседе с литовским министром иностранных дел. Однако, когда Молотов в той же беседе сказал, что однажды немецкая буржуазия, стремясь подавить восстание своего голодающего пролетариата, заключит соглашение с буржуазией союзников, затем вмешается Советский Союз и где-то неподалеку от Рейна состоится "последнее сражение между пролетариатом и выродившейся буржуазией", сказанное им в любом случае куда больше соответствовало внутреннему умонастроению большевиков. Теперь, однако, Сталин не мог говорит ничего подобного, а Рузвельт не мог ничего подобного принять к сведению: события эпохи ослабили как национал-социалистскую идеологию, так и идеологию большевиков и либеральных интернационалистов в Америке, и государства, которые тогда вели решительный бой за судьбы мира, хотя и были идеологизированными, но их идеология с 1918 или 1933 гг. утратила свою неколебимость.

Как бы там ни было, огромное количество людей в Европе и за ее пределами выступали против политики своих национальных правительств или традиций и становились на сторону одной из этих сил или, точнее говоря, на сторону союзников или "Оси", а после крушения Муссолини, случившегося в июле 1943 г., – на сторону Германии.

Было бы неправильно утверждать, что европейское движение Сопротивления всерьез заявило о себе только начиная с 22 июня 1941 г., то есть благодаря отрицательной реакции коммунистов на нападение на Советский Союз. На характере Сопротивления скорее решительным образом сказался тот факт, что до июня 1941 г. коммунисты на практике отдавали предпочтение партии Гитлера, а не западным империалистам, и в некоторых местах вели переговоры с немецкими оккупационными властями, в то время как в Лондоне генерал де Голль уже стал символом французского Сопротивления. Однако задолго до июня 1941 г. сформировалось и польское движение Сопротивления, и Англия, создав особую организацию по осуществлению специальных операций ("Secret Operations Executive" – "S.O.E.) была первой страной, начавшей оказывать содействие и поддержку всем очагам Сопротивления в оккупированной Европе. Однако нельзя отрицать и того, что, с одной стороны, уже с начала 1941 г. J Коминтерн в немалой степени выразил свое враждебное отношение к гитлеровской Германии, а с другой, что начиная с 22 июня Сопротивление внезапно усилилось почти повсюду. Гораздо сильнее, чем прежде, начало проявляться стремление путем покушений на немецких солдат вызвать максимально суровые акции возмездия и тем самым вызвать у населения еще большую ненависть против оккупационной власти, стремление, которое определяло ситуацию и в ходе партизанской войны в Советском Союзе. Самым ярким примером, однако, стала не коммунистическая диверсия, а покушение на главу имперского протектората Рейнгарда Гейдриха, совершенное в Праге, – покушение, которое было подготовлено чешским эмигрантским правительством и после которого уничтожение деревни Лидице не выглядело чем-то неожиданным и могло предполагаться. " Как известно, самым коммунистическим было югославское движение Сопротивления, которое возглавлял Тито, которое в противовес буржуазному сопротивлению Дражи Михайловича поддерживали англичане и которое, наконец, согласно Миловану Джиласу, Сталин подверг критике как раз по причине ясно сформулированных Тито конечных целей.

Особняком стояло немецкое Сопротивление. Оно боролось не с оккупационной властью, а с режимом собственного государства и в какой-то мере даже не с самим режимом и его высшими руководителями как таковыми, а с поставленными ими целями. Квакеры, конечно, разделяли убеждения своих заграничных единоверцев, а социал-демократы, ведущие активную борьбу на нелегальном положении, разделяли цели эмигрантского партийного руководства.

Говоря о сопротивлении рабочих, молодежи или студентов, надо сказать, что оно исходило из довольно серьезных требований, которые режим, находившийся в состоянии войны, сделал еще более актуальными. Если же говорить о сопротивлении в руководящих кругах, которые могли как-то действовать, то есть главным образом о сопротивлении в вермахте, то здесь в основном действовали более или менее националистически настроенные патриоты, то есть люди, в первую очередь преданные идее национального самоопределения, которые боролись с замыслами Гитлера прежде всего потому, что их осуществление грозило навлечь на Германию большую беду. Почти все, и прежде всего Карл Герделер, довольно долго считали, что результаты ревизионистской политики Гитлера, то есть присоединение Австрии и Судетов, можно было бы рассматривать как законное следствие права на самоопределение, когда после падения диктатора придется заключить компромиссный мирный договор. Ясно, что как Тресков, так и Штауффенберг поначалу симпатизировали национал-социализму, однако последующие события заставили их и им подобных довольно резко разойтись с унаследованным ими национализмом и даже с установкой на прусскую государственность, о чем свидетельствуют уже переговоры с англичанами зимой 1939-1940 гг., сообщения Ганса Остерса о планах покушения Гитлера на голландского военного атташе и, наконец, сильнее всего – покушение Штауффенберга на верховного главнокомандующего, чему нельзя найти даже самой отдаленной аналогии во всей истории Пруссии и Германии. Не все, правда, делали окончательный выбор в пользу одного из этих двух мировоззрений, которые продолжали соперничать друг с другом: Ульрих фон Газелл хотел, сообразуясь с обстоятельствами, разыгрывать восточную или западную карту.

Национального сознания и патриотического настроя было преисполнено и подавляющее большинство пленных солдат и офицеров, которые в сентября 1943 г. учредили национальный комитет "Свободная Германия" и '"Союз немецких офицеров". Основным содержанием всех манифестов и воззваний, который подписывали генералы Зейдлиц, Корф, Лаутманн, а также многие другие и, наконец, генерал-фельдмаршал Паулюс, была мысль о том, что Гитлер ввергнул Германию в войну против могущественной коалиции и что его надо свергнуть. Однако не везде наблюдался единый и только политический взгляд на то, что представляет собой отечество. Уже в мае 1942 г. в лагере, расположенном под Елабугой, против системы лжи и бесправия, а также против принудительной формы хозяйствования и стирания культурных различий пламенную речь произнес немецкий капитан и в прошлом учитель средней школы Эрнст Гадер-манн, и поскольку он объединился с немецкими коммунистами в антифашистских устремлениях, обе стороны по крайней мере на принципиальном уровне пришли к тому, о чем несколько лет назад нельзя было и помыслить, а именно к тому, что противостояние пролетариата и буржуазии не является радикальным для эпохи. И когда непосредственно перед 20 июля в самой Германии правые социал-демократы Лебер и Лейшнер вступили в контакт с коммунистами, их очень удивило, что последние, по-видимому, придерживались менее радикальных взглядов, чем они сами, и даже, по всей вероятности, были готовы рассматривать крупную буржуазию как своего соратника.

Безоговорочное и деятельное неприятие войны в Германии было характерно только для небольшой группы под именем "Красной капеллы", руководили которой Харро Шульце-Бойзен, внук гросс-адмирала Тирпи-ца, и Арвид Гарнак, племянник видного богослова эпохи царствования Вильгельма II. Однако даже в их шпионской деятельности не последнюю роль, вероятно, играла старая мысль национал-революционного движения о том, что лишь в сотрудничестве с советской Россией Германия может сохранить свою целостность и независимость.

Однако среди коммунистов еще продолжали жить старые убеждения и чувства, и это лучше всего доказывали те, до кого не доходили инструкции из центра или кто получал их мимоходом. "Я умираю так, как и жил, – как классовый борец", – писал своему отцу перед своей казнью член одной коммунистической группы сопротивления в мае 1943 г. и в постскриптуме добавлял: "Лучше умереть за Советский Союз, чем жить во имя фашизма".21 Год спустя другая группа в листовке, предназначенной для рабочих, пригнанных в Германию, а также для пленных красноармейцев, заверяла, что "страшные противоречия между капиталистическими державами и их войны приводят в движение пролетарские массы Европы и СССР. Фашизм – это лишь могильная плита, покрывающая гибнущий класс". п Наверно это имел в виду Молотов, если литовский министр иностранных дел правильно его понял, и именно этого, наверное, не знал Рузвельт, когда хотел причислить Сталина к "семье". Своеобразное единство между союзниками и теми, кто чувствовал солидарность с ними, оставаясь со своей страной или выступая против нее, вероятно, было обманчивым.

Однако что бы ни говорилось о прочности столь необычного союза между государством социализма и оплотом капитализма, никто не мог сомневаться в том, что советский коммунизм может обрести подлинно наднациональный характер и что Рузвельт снова выразил убеждение, которое было древнее капитализма и сохранилось неизменным в горниле всевозможных перемен. С гораздо меньшей уверенностью о чем-то подобном можно было говорить по отношению к противоположному лагерю. Хотя в Европе насчитывалось немалое число фашистских движений, которые самое позднее с 22 июня 1941 г. повсюду перешли на сторону Гитлера (наряду с итальянским фашизмом можно назвать румынскую "Железную гвардию", венгерские "Скрещенные стрелы", норвежское "Национальное собрание", французскую "Народную партию", словацкую "Родобрану" и хорватских усташей), однако все они в своих истоках или традициях прежде всего являли собой радикально-националистическую реакцию на интернационалистические и по большей части социалистические идеи и реалии первого послевоенного периода. Таким образом, в своем "за" они не могли быть едиными, так как одни стремились к созданию могущественной и великой Румынии, другие – сильной и столь же великой Венгрии, третьи – к выходу из союза государств, а четвертые – к восстановлению Римской империи. Только "против" объединяло их, а именно их решительное неприятие коммунизма. Правда, коммунизм, являясь антикапитализмом, со своей стороны тоже предполагал определенное "против", и в силу своей мнимой реализации в одном большом государстве он вступил в своеобразные отношения с такими реалиями, как власть, структура и профессиональная армия, которые он хотел упразднить. Чем больше советская действительность угрожала вере в торжество коммунизма и заставляла ее утрачивать свою притягательную силу, тем больше скудное "против" фашистских движений получало возможность обогатиться теми или иными социальными идеями и в конце концов начать притязать на оправданный временем "третий путь" между крайностями советского коммунизма и американского капитализма. Вопрос заключался лишь в том, сможет ли (и каким образом) единая антикоммунистическая наднациональная солидарность одержать верх над простым национальным или этническим самоутверждением.

Решение напрашивалось само – после того как в результате нападения немцев на Советский Союз он стал открытым и вся чуждость сталинского государства стала очевидной немецким, итальянским, румынским и испанским солдатам. Самой тривиальной и сомнительной попыткой использовать этот опыт для создания определенной идеологии стала публикация брошюры "Недочеловек", изданной службой СС в 1942 г. Наряду с заслуживающими презрения и глупыми попытками глядя на исхудалые лица военнопленных вывести некий тип недочеловека или даже азиата, довольно рано рисовался общий страшный образ кровожадного комиссара и фанатичных баб, вооруженных ружьями, но прежде всего жалкие деревянные хижины русских крестьян и убогие квартиры русских рабочих противопоставлялись куда более богатому и цивилизованному уровню жизни европейцев, причем противопоставлялись таким образом, что хотя в сознании искушенного наблюдателя и всплывали радостные картины социалистического реализма, простые солдаты из многих европейских стран, несмотря на явную односторонность этих картин, не считали их совсем недостоверными. В всяком случае так казалось тем немецким солдатам-ополченцам, "фронтовые письма" которых, пришедшие "с Востока", в 1941 г. опубликовал служащий министерства пропаганды, и он наверняка не делал бы этого, если бы считал их только пропагандой, которая многими немецкими солдатами воспринималась бы как лживая и искажающая реальную картину. В этих письмах речь идет о "проклятой" или "жалкой" стране, где "прямо за чистым домом или какими-нибудь ухоженными садами" люди голодают, где крестьяне, лишенные земли, живут в условиях "хозяйственной барщины", каких не бывало даже в самый мрачный период немецкого средневековья. Улицы – не что иное, как просто песок, а деревни и города состоят из маленьких деревянных хижин, среди которых высятся немногочисленные дворцы, принадлежащие партии или каким-либо "бонзам"; безработный в Германии живет "как король в сравнении с этим народом". Правда, напрашивался вопрос, почему в таком случае богатая Германия все-таки напала на такую бедную страну, и на него отвечали в том смысле, что комиссары смогли выжать из этой бедности "новое, хорошее оружие", причем на комиссаров и евреев возлагали ответственность за те ужасные картины, которые, как утверждали авторы писем, они видели сами: мужчины, женщины и дети, распятые на стенах домов, прочие жертвы, замурованные в тюремных камерах и зверски задушенные, наконец, даже застенки, в которых жертвы умирали мучительной смертью от газовых горелок.23 Из всего этого следовало только одно: европейцам надо объединяться в борьбе против этой нечеловеческой и антиевропейской системы. Кто знал, что, например, журнал итальянских фашистов назывался "Анти-Европа", кто был готов признать, что концентрационные лагеря и пыточные камеры существуют не только в Советском Союзе? Лишь очень немногие, как, например, обер-лейтенант Гельмут Гроскурт, считали, что у немцев совершенно неверное представление о Советском Союзе и что русские офицеры, которых ему приходилось допрашивать, в основном люди умные и образованные. 24

Во всяком случае, почти из всех европейских странах собирались добровольцы, готовые сражаться против коммунизма, и из них формировалось значительное количество подразделений СС. Датчане сформировали добровольческий корпус "Дания", валлонские добровольцы из движения Дегреля сформировали штурмовую бригаду СС "Валлония", французы к концу войны сформировали целую дивизию СС "Карл Великий". Немало эстонцев и латышей вскоре после 22 июня присоединились к вермахту и позднее тоже вошли в дивизии СС. Подобно тому как гражданская война в Испании представляла собой международный конфликт, война Германии против Советского Союза была войной международной. Если Советский Союз, по-видимому, не так уж неохотно причислил польскую армию, сформированную из товарищей тех, кто погиб в Катыни, к западным союзникам (прежде чем сам позднее сформировал вспомогательные войска из поляков и румын), то добровольцы из Европы до конца сражались в вермахте и войсках СС, и не приходится сомневаться, что многие из них встали под знамена национал-социалистской Германии по убеждению, а не просто сообразуясь с ситуацией. Правда, чувствовалось, что как раз самые убежденные стремились к тому, чтобы, приняв участие в кровопролитной борьбе, завоевать для своей страны право на независимость в будущей Европе "нового порядка", право, которое, по-видимому, уже не казалось им чем-то естественным и нерушимым.

Оставалось только добиться независимости для туркестанских и татарских частей СС, которые ставили под угрозу не только понятие германской расы, но даже расы арийской, так что в принципе можно говорить о том, что движение против большевизма охватило почти весь мир и в нем участвовали все, кроме евреев. (Правда, английских и американский соединений не было в немецком или немецко-итальянском лагере, хотя можно вспомнить о таких известных или просто интересных интеллектуалах, как Эзра Паунд, а также сын бывшего индийского министра Амери). Однако только русских добровольцев можно было сравнить с лакмусовой бумагой, которая свидетельствовала о наднациональном характере соответствующих идеологических притязаний.

В немецком вермахте русских добровольцев было много и появились они рано, однако долгое время их официально не признавали и прежде всего использовали в сугубо практических целях. В тяготах и бедствиях зимнего периода войны многочисленные подразделения использовали русских военнопленных, добровольно вызывавшихся работать, как вспомогательную силу, и когда в целом они зарекомендовали себя хорошо, многим начали выдавать оружие для охраны складов или борьбы с партизанами. В 1942 г. из них стали формироваться первые настоящие соединения, как, например, "Бригада Каминского", и обер-лейтенант Штауф-фенберг, возглавлявший группу в организационном отделе Генерального штаба армии и уже тогда известный своими выдающимися способностями и решительностью, направил эти способности на то, чтобы сформировать русские части. Однако он натолкнулся на решительное сопротивление главнокомандования вермахта и – косвенным образом – самого Гитлера, который хотел сохранить полную свободу действий по отношению к России, но который, очевидно, очень хорошо помнил определенные события периода гражданской войны, когда, например, целые полки переходили на сторону большевиков. Когда же, несмотря на это, осенью 1942 г. число русских "пособников" начало исчисляться сотнями тысяч, это объяснялось тем, что некоторые группы армий, а также генеральный штаб еще располагали возможностью действовать, о которой Гитлер не имел никакого представления. Что касается "легионов", состоявших из представителей других народов Советского Союза, то их формирование осуществлялось с его полного согласия, и часто в этой ситуации было трудно провести четкую границу. Почему бы в конце концов и "генералу восточных войск" не иметь и русских под своим командованием?.25

Однако все офицеры из штабов групп армий (и среди них в первую очередь полковник Тресков из группы армий "Центр"), а также из генерального штаба и отдела пропаганды вермахта, которые хорошо понимали, к каким серьезным потерям может привести война, отдавали отчет в том, что только создание русского правительства под руководством человека, который был бы хорошо известен населению Советского Союза, может изменить ход событий и придать войне какой-то творческий смысл. Они не сомневались в том, что несмотря на все ужасы военной зимы среди русских военнопленных много крестьян, которые ненавидят колхозный строй, а также офицеров, чьи родственники погибли в лагерях НКВД. Они, правда, понимали и то, что на большой успех рассчитывать не приходится и что пропаганде, ведущейся среди солдат Красной Армии и в советском тылу, верить не будут до тех пор, пока не будут даны надежные гарантии относительно будущей судьбы России. Даже руководство министерства по делам Востока все больше и больше соглашалось с этой мыслью, хотя потом оно придерживалось мысли о создании независимой Украины.

Поэтому когда в сентябре 1942 г. один из самых известных советских военачальников попал в плен и вскоре дал понять, что не признает Сталина и большевизм и при определенных условиях готов к сотрудничеству с немцами, это было воспринято как большое событие. По распространенному мнению Андрей Андреевич Власов командовал самой лучшей из всех советских дивизий и в октябре-ноябре 1941 г. вместе с Жуковым больше всего способствовал обороне Москвы. Затем, являясь заместителем командующего группы армий и командиром 2-й Ударной армии, он попытался выполнить заведомо обреченный на неудачу приказ Сталина об освобождении Ленинграда, но после тяжелых боев его армия была разбита в районе Волхова, а он сам после многодневных скитаний был взят в плен в состоянии крайнего истощения. Своей блестящей карьерой он был обязан не только собственному трудолюбию, но и партии, в которую вступил в 1930 г., хотя был сыном простого крестьянина, силой загнанного в колхоз, и в юности посещал духовную семинарию. Поэтому большевизм и Сталина он, наверное, всегда принимал с некоторыми оговорками, но только опыт войны довел его до ненависти к ним. История его открытия немецкими офицерами – такими, как балтийский капитан Штрик-Штрикфельдт, а также глава отдела "Иностранные армии Востока" генерал-майор Гелен – читается как фантастический роман, а что касается самого Власова, то он не переставал выражать своим немецким товарищам растерянного удивления по поводу того, сколько индивидуальной инициативы и свободы в общении среди близких друзей еще допускается в этой Германии. Казалось, что весной и летом 1943 г. он действительно станет вождем российского альтернативного правительства: в своем "открытом письме" от 3 марта 1943 г. он самым решительным образом обвинял Сталина в том, что тот уничтожил миллионы русских людей и призывал народ "к борьбе за завершение революции, к созданию новой России и к братскому единству с народами Европы и особенно с великим немецким народом".2 Даже если в сообщениях друзей Власова о том, что после этой декларации число перебежчиков внезапно и резко возросло, содержались преувеличения, вряд ли можно сомневаться в том, что как в еще удерживаемых советскими войсками областях, так и оккупированной немцами части России фигура Власова производила очень глубокое впечатление и сильно встревожила Москву. Во время своей поездки по фронтовым штабам групп армий "Центр" и "Север" фельдмаршалы общались с ним почти как с равным, а население толпилось вокруг него, целуя руки. Однако именно поэтому он привлек внимание Гитлера и Гиммлера, и они строго запретили впредь помогать "этому русскому" и использовать его разве что в пропагандистских целях. Однако, несмотря на это, с удивлением можно было отметить, что подготовка к формированию русской армии продолжалась, и в резиденции Власова в Берлин-Далеме, а также в лагере Дабердорф под Берлином на полулегальном положении собрались представители всех тех сил, которые ожесточенно сражались в гражданской войне: сын крестьянина и генерал Красной Армии Власов, комиссар корпуса Шиленков, комиссар корпуса и бывший сотрудник Бухарина ^в2ей_Зыков, сын погибшего в ссылке священника полковник Меандров, подвергшийся жестоким пыткам во застенках НКВД полковник авиации Мальцев, сын бывшего адъютанта адмирала Колчака Сахаров, а также эмигрировавшие казацкие генералы Краснов и

Шкуро. Хотя между ними возникали определенные противоречия, их все же было не так много, как в немецком Сопротивлении, состоявшем из разнородных сил, которые когда-то вели беспощадную борьбу между собой, чем и способствовали триумфу Гитлера. И если не было в точности известно, сколько людей стояло за теми, кто принимал участие в покушении 20 июля 1944 г., было ясно, что сторонники и союзники Власова примерно в тот же период объединяли почти миллион человек. Можно только догадываться, сколько миллионов пошло бы за ним, если бы он не в ноябре 1944 г., а в ноябре 1942 г. или хотя бы в начале 1944 г. получил согласие Гитлера и Гиммлера на то, чтобы под бело-голубым Андреевским крестом формировать независимую "Русскую Освободительную Армию" и создавать "Национальный комитет за освобождение народов России". Однако речь ни в коем случае не шла бы о каких-то необоснованных домыслах, о чем свидетельствует даже послевоенная участь тех многих советских военнопленных, которые не принимали участия во вла-совском движении. Однако крушение и трагедия все-таки доказали, что для многих немцев и бесчисленного множества русских эта война все-таки была войной освободительной, которая только потому была обречена на неудачу, что Гитлер, несмотря на весь приобретенный опыт, твердо держался установки, которая предполагала геноцид и окончательное решение, а также потому, что в установке на тотальный эгоцентризм немецкой расы еще не было ничего подлинно идеологического, а в стремлении покончить с еврейством уже нельзя было увидеть обычной идеологии [28].