Европейская гражданская война (1917-1945)

9. Гражданская война ограниченного масштаба в Германии.

Условия, обеспечившие обеим партиям гражданской войны большое число приверженцев, возникли в Германии только с началом мирового экономического кризиса, однако не кризис создал сами эти партии. Скорее, обе партии стояли к кризису в особом отношении, и представлялось более чем вероятным, что теперь они найдут широкий отклик.

Коммунистическая партия была воплощением учения о всеобщем кризисе капитализма. Она имела право заявить, что мировое развитие подтвердило это учение, когда 24 октября 1929 года произошло беспримерное падение курса акций и прочих ценных бумаг на Нью-йоркской бирже; следствием этого стало столь же беспримерное сокращение производства, быстро перекинувшее и на прочие промышленные страны и соединившееся с тяжелым кризисом сельского хозяйства, к которому дело шло уже давно. Когда VI Конгресс Коминтерна летом 1928 года объявил о конце периода стабилизации капитализма, это вызвало недоумение и даже насмешку, поскольку в тот момент мировая экономика находилась еще в периоде высокой конъюнктуры; однако к началу 1930 года безработица, в особенности в Германии, стала непрерывно возрастать, и участники Большой коалиции никак не могли договориться о том, должно ли основное бремя кризиса лечь на загнанных в угол высокими расходами по заработной плате и накладными расходами предпринимателей, чья конкурентоспособность на мировом рынке и так была ослаблена, или на наемных рабочих, чей доход очень часто не намного превышал прожиточный минимум. Результатом стало падение правительства Мюллера и создание кризисного президентского правления под руководством Генриха Брюнинга в конце марта 1930 года. Эрнст Тельман утверждал, что тем самым к власти в Германии пришел фашизм; однако речь шла, даже если президент страны осуществлял теперь через посредство рейхсканцлера на основании статьи 48 нечто вроде диктатуры, несомненно, о диктатуре временно уполномоченных, которая не больше отличалась от нормальной партийной демократии, чем кризисное состояние экономики от нормального состояния при средней конъюнктуре. При внимательном рассмотрении между конъюнктурой и кризисом и в самом деле не было никакой принципиальной разницы; в капиталистической системе, то есть в мировой рыночной экономике, производство и потребление не связаны непосредственно между собой, как на крестьянском дворе с натуральным хозяйством или в изолированной сельской общине, а соединены множеством посредствующих ступеней с самостоятельно действующими агентами. Таким образом, эта система сама по себе представляет собой непрерывный кризис, то есть непрерывный процесс приспособления и развития, в котором постоянно встречаются более крупные кризисы, как узлы в сети. Но поскольку коммунисты ориентировались именно на такой крестьянский двор или на такую сельскую общину и хотели снова вызвать ее к жизни на более высокой ступени посредством планового хозяйства, то они и оказались самым походящим рупором и передовым отрядом всех тех, кто больше всего страдал от кризиса или сильнее всего возмущался несправедливостью и неравенством, неизбежно проистекавшими из индивидуализма этой системы, то есть из направленной на прибыль свободы действий отдельных лиц и предприятий. Коммунисты не задавались вопросом, не гарантирует ли эта система, чей общий характер, сложившийся в ходе многовековой истории, выходит за рамки экономики, все же более высокую степень защищенности и благосостояния для каждой отдельной личности, чем любая другая, если понимать ее как находящуюся. еще в процессе совершенствования; для них скорее разумелось само собой, что замена этой несправедливой, хаотически необозримой и недифференцированной системы на социализм навсегда устранит нищету и эксплуатацию, вражду между народами и войну. Во время мирового экономического кризиса они смогли поэтому вновь стать великой партией протеста и надежды, какой они были в конце войны со своим неприятием бойни народов.

Но были, конечно, и особые причины, объяснявшие необычную остроту кризиса. Уже в начале двадцатых годов не кто иной, как сам Джон Мейнард Кейнс, написал брошюру об экономических последствиях мирного договора, в которой предостерегающе указывал на непредвиденные последствия немецких репарационных платежей, поскольку речь здесь идет о политически обусловленных и потому чуждых системе перемещениях капитала. Не был ли бы кризис куда менее острым, будь отменена выплата дани! Возможно, это менее масштабное решение было и более реалистичным; однако оно тоже представляло исключительные трудности, поскольку получатели репараций Англия и Франция должны были, в свою очередь, Америке большие выплаты по военным кредитам. Если США не готовы были отказаться от своих претензий, то национал-социалистская агитация против выплаты дани неизбежно выливалась в установление немецкой автаркии. Немецкие националисты и национал-социалисты и в самом деле не остановились перед этим следствием, начав еще до этого черного четверга широкомасштабную агитацию против плана Янга, который, согласно воле союзников и немецкого правительства, должен был заменить план Дауэса. Новый план обещал Германии значительные выгоды, но зато устанавливал твердую дату окончания репарационных выплат – 1988 год, что могло быть истолковано как порабоще- ние немецкого народа на два поколения вперед.

Оппозиция этому плану была неизбежна и не противоречила системе, но то, как, с какой демагогической энергией Имперский комитет по немецкой народной инициативе, где Гугенберг и Гитлер сотрудничали на равных правах с представителями Стального шлема и Обще немецкого союза, проводил эту оппозицию, сильно помогло НСНРП приобрести всенародное значение и значительно увеличить число подаваемых за нее голосов при выборах в ландтаги и органы местного самоуправления. Хотя народная инициатива в декабре провалилась самым жалким образом, она послужила все же поразительным доказательством того, сколь многого может достичь демагогическая агитация, несмотря на свою очевидную глупость; ведь отклонение плана Янга не устранило выплату дани, а только оставило в силе план Дауэса. Но когда президент страны в июле 1930 года распустил рейхстаг, потребовавший отмены важного постановления, вызванного чрезвычайным положением, КПГ опубликовала к новым выборам в августе 1930 г. свое "Программное заявление о национальном и социальном освобождению немецкого народа", которое значительно превосходило национал-социалистские требования по радикальности и безответственной демагогии. Партия торжественно объявляла, что в случае прихода к власти она аннулирует все обязательства Германии по Версальскому договору и не станет платить ни пфеннига процентов по империалистическим займам, кредитам и капиталовложениям. Кроме того, она требовала введения семичасового рабочего дня и четырехдневной рабочей недели, а также обеспечения для тех немецких областей, которые выскажут такое желание (то есть для Южного Тироля и Судетии), возможности присоединения к Советской Германии, причем произойти это должно "по взаимному согласию с революционными рабочими Франции, Англии, Польши, Италии, Чехословакии и т.д.". ' Большей демагогии и большей наивности невозможно себе представить; Гитлер, всегда выступавший за уплату частных долгов, неизбежно представал в сравнении с этим умеренным и разумным человеком или, по крайней мере, политиком прозападной ориентации, который не стремится с самого начала разорвать связи Германии с мировой экономикой; коммунисты же, в тех случаях, когда они не ограничивались просто националистическими фразами, требовали, по сути дела, немецко-русского мирового господства. И все же выборы 14 сентября принесли им большой успех, и они неустанно торжествовали свою победу, сделавшую их в Берлине самой сильной партией и увеличившую число принадлежавших им мандатов до 77. Но успех национал-социалистов был намного значительнее. 6,5 миллионов избирателей отдали свои голоса за более чем 100 национал-социалистских депутатов в рейхстаге, и такого рывка – с 12 до 107 депутатов – не делала еще ни одна партия за всю историю немецкого парламента.

"Роте Фане" гордо публиковала поздравления "Правды" и Коминтерна, а ее передовица от 16.09 уверенно говорила о готовящейся борьбе за Советскую Германию, в которой не будет больше "никакого Гитлера и Геббельса, но и никаких социал-фашистских пионеров фашизма".

Национал-социалисты, в свою очередь, увидели в результатах выборов "смертельный приговор всей политике выполнения"; 25 сентября они получили разрешение опубликовать статью лорда Ротермира, которую газетный магнат написал для своей "Daily Mail". Статья приписывала национал-социалистам задачу окончательного спасения всей Европы от большевизма, за что они имели право ожидать значительных уступок от м Польши и Чехословакии.

На открытие рейхстага 13 октября 1930 года 107 национал-социалистов явились в коричневой форме своей партии и заняли – заметное цветовое пятно – большую часть места на правой стороне помещения. Впрочем, двумя с половиной годами раньше, на открытии рейхстага 1928 года, ничуть не меньше бросались в глаза формы Союза красных солдат на скамьях, занимаемых коммунистами, и воинственные фигуры многих их депутатов.2 Дело и в правду тут же дошло до шумных сцен. Две партии гражданской войны, стремившиеся к взаимному уничтожению, причем обе по своему значению и по ставившимся целям отнюдь не были чисто немецкими, теперь со значительными силами противостояли друг другу в парламенте. Нам пора теперь бросить взгляд на ту гражданскую войну, что разыгрывалась на улицах Германии, а также – по-иному – на газетных лотках и в книжных магазинах, и – не в последнюю очередь -внутри парламента.

Прежде всего, следует подчеркнуть, что речь идет о гражданской войне ограниченного масштаба, поскольку правительство, несмотря на все уличные стычки и все вербальное насилие в брошюрах и газетах, в конечном счете прочно держало в своих руках бразды правления. В России после захвата власти большевиками разразилась настоящая гражданская война между большими вооруженными формированиями, не подчинявшимися никакой вышестоящей инстанции; дело дошло до этого главным образом потому, что страна еще не вышла из войны и была по размеру слишком велика, чтобы партия, победившая в столице, могла сразу утвердиться повсюду. Но и в Италии, где впервые в мировой истории в 1920-22 годах парламентское правительство столкнулось с двумя сильными партиями гражданской войны, борьба между социалистами и фашистами полностью охватила многие районы страны, так что роль государства свелась временно практически к нулю. В Германии, напротив, кризисное президентское правительство Брюнинга, равно как и давно утвердившееся правительство Веймарской коалиции в Пруссии, применяло для поддержания своей власти полицейские наряды, конфискацию газетных тиражей, запреты ношения формы, ограничение права на демонстрации и даже принудительные выпуски газет. Так, например, в Пруссии все газеты должны были опубликовать заявление правительства, когда в августе 1931 года был проведен референдум о роспуске прусского ландтага, поддержанный Стальным шлемом и НСНРП; к этому референдуму в последний момент успели присоединиться и коммунисты, поспешно назвав его "красный референдум". Кульминацией этого самоутверждения правительства был запрет СА и СС, изданный министром внутренних дел генералом Тренером, после того как Гинденбург был, благодаря усилиям Брюнинга и после симптоматичной перемены отношения к нему со стороны СДПГ, в апреле 1932 года во второй раз избран президентом Германии и со значительным преимуществом одержал победу над Гитлером. История этого правительства рассказывалась неоднократно, поэтому достаточно будет упомянуть несколько важнейших пунктов: поддержка со стороны СДПГ, которая поставила своей высшей целью "предотвратить фашистское правление, направленное против рабочего класса по итальянскому образцу"; участившиеся отзывы кредитов после сентябрьских выборов; политика экономии и дефляции, которая обостряла кризис, но приближала внешнеполитическую цель отмены репараций; возрастание числа безработных до 6 миллионов в 1932 году; неудача намечавшегося немецко-австрийского таможенного союза вследствие противодействия Франции; "Гуверовский мораторий" в июле 1931 года; вызов, брошенный германским национальным "Гарцбургским фронтом" в октябре 1931 года; нарастание числа голосов, отдаваемых за национал-социалистов, вплоть до кульминации на выборах в прусский ландтаг 24 апреля 1932 года; растущее недоверие к Гинденбургу и отставка канцлера 30 мая 1932 года. Ни в один из этих моментов не было опасности, что правительство утратит контроль над ситуацией, но не было еще и опасений, что коммунисты и национал-социалисты могут объединиться между собой помимо общего голосования "против" в парламентах.

Но, несмотря на ограниченный масштаб этой гражданской войны, она все же не ограничивалась уличными стычками; она отражалась также и даже прежде всего в теоретических статьях, полемических брошюрах, агрессивных газетных статьях. Эта духовная гражданская война началась тем более не с правительством Брюнинга, а с самого начала Республики как взаимное отрицание права на существование между коммунистами и воинствующими антикоммунистами в стороне от нормальных дискуссий, поддерживающих государство партий.

Мы уже описывали это начало, но как в период стабилизации, так и позже, во время кризиса, исходный пункт и важнейшие составные элементы оставались неизменными: речи коммунистов о смертном приговоре, палаче и могиле, выражавшие их веру в предстоящий конец капиталистической системы. Этой вере служили описания успехов социалистического строительства в России, где рабочие, наконец, могут чувствовать себя хозяевами государства. В подтверждение предсказания организовывались и поездки делегаций, которые по возвращении со специально разработанных маршрутов, где им оказывался особый прием, должны были прийти к выводу, что виллы немецких капиталистов скоро также превратятся в детские дома и школы, как дворцы русского дворянства.3 Поэтому сообщения о том, что "Мансфельдские горные разработки" Отто Вольфа получили из карманов налогоплательщиков 7 миллионов марок только потому, что мультимиллионер угрожал уволить рабочих, не могли вызвать ничего, кроме возмущения, поскольку "миллионеры, увольняющие рабочих, должны быть поставлены к стенке, а не получать еще и вознаграждение". * В борьбе за освобождение и упрочение положения рабочих не должно делаться никакой разницы между еврейскими и христианскими капиталистами, как того хотят национал-социалисты, потому что и те, и другие в равной мере эксплуататоры и равно приговорены к смерти историей, в то время как немецкие и еврейские пролетарии (поскольку таковые существуют) должны держаться вместе.s

Таким образом, с 1925 по 1933 год, несмотря на заметное усиление роли национал-социалистов, произошло, в сущности, лишь легкое смещение акцентов, поскольку основным врагом оставалась капиталистическая система, а внутри этой системы основное внимание долгое время направлялось на социал-демократию. Так, в 1925 году Карл Радек использовал в пропагандистских целях скандал вокруг братьев Барматов не менее активно, чем национал-социалисты, и точно также говорил в своей брошюре "Барматовская социал-демократия" о "польско-еврейско-голландско-немецких спекулянтах", которые особенно расположены к социал-демократии, в то время как Штреземан, например, в значительной мере опирается на концерн "русского еврея Литвина". Но главная причина всей и всяческой коррупции заключается, по Радеку, в том, что социал-демократия поддерживает капитализм. Поэтому только устранение лидера этой партии может создать здоровую, то есть свободную от коррупции обстановку: "Когда немецкая революция повесит Шейдеманов и всю социал-демократическую Барматову клику, то, может быть, она изваяет им памятник из мрамора: собака, бескорыстно лижущая хозяйскую плетку ".6

Вальтер Ульбрихт, в свою очередь, учитывал (о чем случалось писать и Радеку), что определенная часть рабочих подкуплена буржуазией посредством более высокой заработной платы и что нацисты на основании коалиционной политики СДПГ и АДГБ [ассоциации немецких профсоюзов] могут "приобрести влияние в мелкобуржуазных, а отчасти и в рабочих слоях", и потому требовал "прогнать капиталистических паразитов: крупных промышленников, банкиров, юнкеров, крупных торговцев, буржуазных политиков, предателей рабочего класса, спекулянтов и ростовщиков" по "блестящему примеру" Советского Союза.

Нетрудно увидеть, почему "покатятся головы" Гитлера и даже его антисемитизм не особенно взволновали немецкую общественность: ведь даже Радек стремился использовать антисемитские настроения, а грандиозные истребительные планы Ульбрихта неизбежно задевали и большинство евреев, хотя лишь через тотальную экспроприацию.

Несмотря на это, коммунизм сохранил свою притягательность для интеллигенции и для людей, чувствительных к морали. Так, в Мангейме городской пастор Эккерт обосновывал свой переход из СДПГ в КПГ тем, что он пошел туда, где действительно пытаются помочь труждающимся и обремененным: "Капитализм должен умереть, чтобы народ мог жить".

Только благодаря большевизму, объяснял он, может быть положен конец ужасному обнищанию масс, поскольку большевизм сегодня не что иное как сам трудящийся, нуждающийся народ.8

Национал-социалистской пропаганде было не так-то просто ответить на столь простой и трогательный аргумент. Пример России устрашил поначалу даже не всех крестьян, тем более что КПГ остерегалась говорить о коллективизации; что же касается рабочих, нельзя было не заметить, насколько марксистские представления им, если можно так выразиться, врождены. Поэтому "Национал-социалистская организация фабричных ячеек" критиковала эксплуатацию, произвол предпринимателей и вообще капитализм не менее жестко, чем марксисты, пытаясь только поставить национальную программу на место интернациональной.

Несколько легче было пропагандистам там, где речь шла о сохранении традиционных ценностей. Так, Ганс Шемм в своей брошюре "Красная война. Мать или товарищ?" демонстрировал читателям альтернативу "христианское жизнеутверждение или варварское уничтожение! ‹…› Гитлер или Сталин!", и призывал их при вечернем звоне произносить молитву: "Сохрани, нас господи, от чумы, от уничтожения большевистским зверем".

Куда грубее выражался Йозеф Геббельс в своем сочинении "Наци-соци", где антибуржуазная полемика занимает столь же важное место, что и антиеврейская, при невозможности установить с полной определенностью, о какой именно идет речь. "Нет ничего более лживого, чем толстый, откормленный буржуй, протестующий против пролетарской идеи классовой борьбы.‹…› Конечно, еврей тоже человек. ‹…› Но блоха тоже зверь, и притом неприятный. И поскольку блоха – неприятный зверь, то наш долг – не оберегать и защищать его ‹…›, а обезвредить".10

Как сильна была внутренняя зависимость, показывают уже заголовки вроде "Коммунистические рабы капитала", причем доказательствами служат в этом случае объявления больших магазинов в "Роте Фане ", а с другой стороны – и ссуды Уолл-стрит Советскому Союзу.

В отношении самого Советского Союза было, конечно, нетрудно указать, в противовес славословиям коммунистов, на другую сторону; это делалось не в последнюю очередь с помощью цитат и перепечаток сочинений разочаровавшихся коммунистов, таких, как книга Панаита Истрати "Россия нагишом"11, где из собственных впечатлений и советской прессы вырисовывалась картина, в центре которой стояли уже не ужасы ЧК, а условия труда и заработная плата.

Никакого соответствия у национал-социалистов не обнаруживается с представлениями Агитпропа, поскольку трудно считать таковым первые попытки с местами тинга, а также борьбу за немецкую культуру. Для вечеров декламации и театральных представлений этих групп типичным было не ограничиваться атакой на национал-социалистов, а нападать на все, что так или иначе связано с капитализмом. Так, в одной из песенок ("Зулейка Негопар"), высмеивающих "Немецкую государственную партию", организацию-преемницу Немецкой демократической партии, поется:

Весьма неприятная смесь!

Такая народно-еврейско-национальная!

И ноги у нее рахитические,

И нос у нее семитический,

Глаза голубые и расово-чистые

И каждый говорит: "Это не я!".

В том же номере "Красного Рупора " (Роте Шпрахрор) опубликован текст инсценировки, в которой Гитлер, Геббельс и несколько простых нацистов изрыгают клич "Сдохни, жид!". На другой стороне сцены стоят капиталисты, в том числе и еврейские, и один из них говорит: "К сожалению, это стоило денег, но будет и прибыль". В конце актеры, изображающие нацистов, срывают с рукавов повязки, и, держа коммунистические эмблемы, поют: "Евреев тоже можно вынести, если они жертвуют кое-что для ваших фондов; можно иногда отважиться и на один-другой погром, лишь бы это не кончалось классовой ненавистью". 13 Очевидно, национал-социализм понимается тут как ущербный модус коммунизма, а антисемитизм рассматривается как первый шаг на верном пути, поскольку он направлен против еврейских капиталистов.

Бросается в глаза частота, с какой высмеиваются попы и Центр, очевидно, в связи с защитой Советского Союза. Положительное решение сформулировано в одной "Солдатской песне" так:

"Мы защищаем Советский Союз, тебя, наша красная Родина ‹…›

‹… – Всему миру грозит фашизм…

Пролетарий, есть лишь один путь – красная республика мстителей"14 С не меньшей эмфазой провозглашается внутриполитическое направление атаки:

"Смерть буржуазии!… Гражданская война! ‹…›

Наша Родина – Советский Союз". Согласно полицейским донесениям, особо кровожадные песни распевались часто детскими группами: "Мы разжигаем, мы торопим классовую борьбу, кулаки готовы к удару, пинок по телу буржуазии ‹…› Вцепляйтесь в глотку буржуазному государству ‹…›". В конце хоровой декламации красные пионеры набрасываются на актеров, обряженных в полицейскую форму, и при бурных аплодисментах зрителей валят их на землю. После этого к стенке прислоняют несколько портретов и звучит вопрос: "В кого первого будем стрелять? В Гитлера ‹…› в Геббельса ‹…› в Брюнинга‹…› в Зеверинга‹…› в Гржезинского!"16.

На национал-социалистских мероприятиях столь кровожадных речей и сцен, как правило, не бывало, поэтому вполне можно понять, что и прусская полиция в 1930-1933 годах рассматривала коммунистов как главных врагов, а национал-социалистов порой чуть ли не как союзников, тем более что обширная разлагающая работа, которая имела успех лишь у очень небольшой части полицейского состава, шла только со стороны коммунистов. Не удивительно поэтому и мнение одного из функционеров СДПГ, что призрак фашизма исчезнет, а решающим вопросом будущего будет "за или против большевизма". п

Однако самое поразительное выражение этой духовной гражданской войны обнаруживается не в коммунистической литературе, а в органе левой интеллигенции, "Вельтбюне", и атака его направлена не против национал-социалистов, а в целом против образованных слоев Германии. Курт Тухольский писал в 1927 году под заглавием "Датские поля": "Пусть газ просочится в детские ваших сыновей и дочек! Пусть эти куколки медленно сползут на пол! Я желаю жене члена консистории, и жене главного редактора, и матери скульптора, и сестре банкира, чтоб все они умерли горькой мучительной смертью, все они вместе! Потому что они этого хотят, не хотя этого. Потому что они ленивы. Потому что они не слышат, не видят и не чувствуют". '* Несомненно, Тухольским здесь, как и везде, руководили самые благородные пацифистские побуждения. Но зло никогда не бывает результатом посредственных и редко – низменных чувств. Тухольский высказал огульное обвинение, которое делало очень вероятным, что меры уничтожения в предстоящей гражданской войне не остановятся на излюбленных спекулянтах или хотя бы на буржуях, что даже женщинам и детям не будет пощады.

В оправдание Тухольского следует сказать, что он знал о зверствах ландскнехтов, которые вызывали куда большее озлобление, чем даже смертные приговоры тайных судшигц мнимым или подлинным предателям. Во всяком случае, уже в 1928 году он мог читать описание действительно отвратительной сцены в книжечке "Серьезное и смешное из жизни путчиста" бывшего офицера добровольческого корпуса, а теперь высокопоставленного фюрера СА фон Киллингера. Киллингер рассказывает там, как во время боев в Мюнхене в 1919 году к нему привели дурную бабенку, которая проявила упрямство. Тогда он приказал унтер-офицеру с помощью двух солдат задрать ей юбки и полечить ее ударами плетки по голому заду. Трудно представить себе, что должно было вызывать у клеймимых позором и поставленных под угрозу уничтожения групп населения большую горечь и гнев – необузданная фантазия Тухольского или донельзя реальные зверства Киллингера.

Тем, кто среди этих оргий ненависти доверяли разуму и стремились к объективности, было на редкость трудно занять позицию над схваткой и в то же время позицию политически действенную, поскольку они и сами подвергались яростным нападениям. Социал-демократы были склонны направлять свою полемику против господствующих классов времен до 1914 года, поскольку именно эти люди составляли теперь подлинную силу коричневых рядов, в то время как рабочие и средний класс были, собственно, естественными союзниками СДПГ. Депутат рейхстага Антон Эркеленц писал, что у прусского юнкера и у померанского деревенщины пахнет Азией. Но, даже объявляя коммунистов прислужниками фашизма, он противопоставляет кровавой бойне народной войны, планируемой коричневыми, старый боевой клич "война дворцам".

Очень редко встречаются слова понимания и приятия ситуации в Германии в целом. Такие слова нашли Герберт и Элизабет Вайхман в заключение своего рассказа о путешествии в Советский Союз, беспристрастно и достоверно описывающего "повседневность в Советском государстве": всеобщую бесклассовую нищету, отсутствие всякой созерцательности и досуга после уничтожения старой интеллигенции, "торопливую, дымную, наполненную шумом машин и борьбой людей повседневность". Поэтому поездка привела их к новому взгляду на вещи: "Мы спокойно могли бы относиться к обстановке у себя дома, в Германии, с большим терпением и любовью, осознав, насколько спокойнее и по-человечески достойнее наша жизнь, чем мы это хотим порой представить".2|

Но в глазах коммунистов Герберт и Элизабет Вайхманн тоже были не более чем социал-фашистами. Даже на теории, на абстрактных, на первый взгляд, построениях лежал отпечаток духовной гражданской войны. Впрочем, понятие социал-фашизма не было в первую очередь плодом теоретических размышлений: оно было глубоко эмоционально укоренено в опыте и оценках более ранних времен, а именно в ненависти ортодоксальных марксистов к реформистам, а позже, во время войны, к предателям, социал-патриотам и социал-шовинистам. Однако полемика перешла в новое качество, когда Зиновьев после немецкого октябрьского поражения объявил в январе 1924 года левых социал-демократов "флангом фашизма", а Сталин в сентябре 1924 года присоединился к нему с утверждением, что фашизм и социал-демократия – близнецы. Вполне последовательным было поэтому объявить после сентябрьских выборов, что к власти пришел "брюнинговский фашизм", и что всякий, кто против пролетарской революции, тем самым стоит на стороне фашизма. Напрашивался вопрос, чем же вообще отличается фашизм от всего остального, если уже буржуазная демократия есть не что иное как диктатура буржуазии, и если только один из двух основных классов может осуществлять диктатуру. Поэтому требованием момента могла быть только одновременная борьба против обоих вспомогательных отрядов буржуазии: против НСНРП как национал-фашизма и против СДПГ как социал-фашизма, причем основной удар должен был быть направлен против социал-демократии как коварнейшей из двух враждебных сил.

Оппозиционные группы внутри КПГ видели в этой концепции угрозу гибели своего дела, так что смысл их обращений к партийному руководству, начиная с 1930 года, сводился к тому, что "сим – понятием социал-фашизма – побежден будешь". Значительнейшей из этих группировок была КПГ-О, собравшая в своих рядах исключенных из партии правых; ее возглавляли Генрих Брандлер и Август Тальгеймер. Но и красные фронтовики прилагали немалые усилия, чтобы вернуть коммунистов в русло единого рабочего движения, хотя резкая критика бюрократизма и зависимости партии, а с другой стороны, их собственное нежелание отказаться от понятия "диктатуры пролетариата" обрекали попытку с самого начала на явную безнадежность.

Критики теории социал-фашизма нашли мощную поддержку в лице Льва Троцкого, которого с 1929 года можно причислять к русской эмиграции. Троцкий острее, чем кто бы то ни было, ощущал опасность, заключавшуюся в том, что борьба коммунистов против социал-фашизма прямо-таки подталкивает национал-социалистов к захвату власти; понимал он и то, что, если это произойдет, Гитлер не будет через несколько недель или в крайнем случае месяцев свергнут наконец-то объединившимися под руководством КПГ пролетариями, как того ожидали в Коминтерне. Скорее национал-социалистское правительство, единственное из всех буржуазных правительств, было бы в состоянии повести войну против СССР, и в этой войне Гитлер был бы исполнительным органом всего мирового капитализма, "верховным Врангелем мировой буржуазии".22

Это было поразительное пророчество, но на самом деле Троцкому, чтобы прийти к этому прогнозу, достаточно было спроецировать собственные методы в борьбе с эсерами и большевиками и свои наступательные войны против Грузии и Польши на буржуазную Германию. Свои надежды Троцкий опять-таки строил на аналогии с русской революцией, а именно на пренебрежительном отношении к количественному перевесу голосов: "На весах выборной статистики тысяча фашистских голосов весит столько же, сколько тысяча коммунистических. Но на весах революционной борьбы тысяча рабочих одного предприятия представляют в сто раз большую силу, чем тысяча чиновников и служащих вместе с их женами и тещами. Основная масса фашистов состоит из человеческой пыли".23

Здесь Троцкий, в свою очередь, ошибался, поскольку не учитывал того факта, что, хотя в НСНРП и влились многие миллионы мелкой буржуазии и не просвещенных рабочих, но ядро партии состояло из многочисленных офицеров мировой войны; соответствующий слой в России большевистская партия уничтожила или вынудила к вступлению в Красную армию. Но в том, что Троцкий был настроен враждебно к национал-социализму, не менее враждебно, чем КПГ-0 или красные фронтовики, нет ни малейших сомнений.

Иначе обстояло дело с оппозиционными группировками внутри национал-социализма или смежных с ним. Их тоже отталкивала бюрократия и господство бонз в партии, а также – не в последнюю очередь – гитлеровская "тактика легальности", но они не делали из этого вывода, что партия должна повести более энергичную и организованную борьбу с коммунизмом. Скорее они требовали более решительного похода против Версальского договора, западных держав и капитализма, и тем самым сближались с КПГ, а порой и переходили на ее сторону. Самый знаменитый пример – Эрнст Никиш, который в своей газете 'Wider-stand" ["Сопротивление"] вел борьбу с национал-социалистами, видя в них враждебную силу романизации на немецкой земле, которая притупляет остроту борьбы против Версальского договора, урбанизации, буржуазного декаданса и капиталистической денежной экономики, потому что, отрицая большевизм, они отрицают тот русско-азиатский образ жизни, в котором заключена единственная надежда на освобождение Германии, на ее эвакуацию с "перины английской проституции".24 Но наибольшей сенсацией стал переход к коммунизму Рихарда Шерингера, одного из трех лейтенантов расквартированного в Ульме полка под командованием полковника Людвига Бека, которые в 1930 году были приговорены к тюремному заключению за национал-социалистское разложение войск рейхсвера. Во время этого процесса Гитлер дал присягу оставаться в рамках законности; эту-то "тактику легальности" яростно отвергал Шерингер, попавший в крепости Голлнов в некое подобие коммунистической высшей школы, где он понял, что настоящая "политика силы по отношению к западным державам" возможна только в том случае, если сперва будет покончено, в ходе уничтожения капитализма, также с либерализмом, пацифизмом и западным декадансом. " Некоторое время КПГ придерживалась, начиная с апреля 1931 года, линии Шерингера, которая примерно соответствовала радековскому шлагетеровскому курсу 1923 года; эта линия привлекла в КПГ немалое число национал-социалистов и национал-революционеров, в том числе Бодо Узе, а также капитана Беппо Ремера, тогдашнего главу Горского союза, и графа Штенбок-Фермора. Все они, как и сам Рихард Шерингер, были преисполнены уверенности, что перешли из мнимо-радикальной партии в подлинно радикальную. При этом не было ни одного сколько-нибудь известного коммуниста, который с подобным обоснованием перешел бы к национал-социалистам. Ведь было очевидно, что борьба с евреями – лишь частичный и отвлекающий маневр, если основной задачей является борьба на уничтожение против капитализма или Запада.

Но и тогда, когда главной задачей объявлялась борьба с коммунизмом, не был ли антисемитизм проявлением самообмана и вялости? Во всяком случае, Шерингер мог позволить себе замечание, что в ЦК КПГ нет ни одного еврея, в то время как в руководстве концерна Гугенберга можно обнаружить сразу нескольких. Не было ли это удобное объяснение -будто виновниками здесь является определенная и легко вычленяемая группа людей – уходом от подлинного понимания феномена коммунизма? С другой стороны, спрашивается, не отвечала ли эта упрощенная конкретизация другой конкретизации, когда виноватыми во всем оказывались капиталисты или даже спекулянты, так что первая отличается, собственно, лишь меньшей степенью абстракции.

Во всяком случае, там, где духовная гражданская война выливалась в обучение насильственной гражданской войне, коммунисты, следует признать, далеко опережали противника. С 1923 года они распространяли газету, которая называлась "О гражданской войне" ("Фом Бюргеркриг"), а позже "Октябрь" ("Октобер"), они издавали книги, содержавшие конкретные рекомендации по организации вооруженного восстания, пусть даже основном в форме описаний удавшихся или неудавшихся гражданских войн прошлого, например, русского Октября, но также Ревельского (1924) и Кантонского (конец 1927) восстаний. В книге А. Нейберга "Вооруженное восстание" (1928), в написании которой участвовали, кроме Эриха Волленберга и Ганса Киппенберга, также Михаил Тухачевский и Хо Ши Мин27, тщательнейшим образом излагаются разнообразные проблемы, связанные с насильственным захватом власти. Так, в мельчайших подробностях описывается гамбургское восстание 1923 года, которое в целом рассматривается как не совсем удачное подражание перевороту в Петрограде. Индивидуальный террор для революционных целей полностью одобряется, и авторы, со ссылкой на Ленина, доходят до требований "ликвидировать вождей контрреволюции" или "вовремя разделаться с правящей верхушкой противника". В целом самое важное – "уничтожить живую силу противника", и сюда же относится и применение "классового террора" против буржуазии.28 Все эти советы опирались на действительные события; не было ни малейшего сомнения, что авторы – испытанные бойцы и действительно подразумевают именно то, что пишут.

Напротив, не более чем мысленным экспериментом были так называемые Боксгеймские документы, ставшие большой сенсацией в конце 1931 года, поскольку в них видели доказательство того, что национал-социалисты готовятся к гражданской войне. Автор, д-р Вернер Бест, ни коим образом не набрасывал планы насильственного захвата власти, а исходил из гипотетической, в принципе возможной ситуации, что после коммунистического восстания прежние высшие органы государственной власти будут упразднены, так что единственным представителем и защитником нации останется вторая воинствующая партия (СА и ландсве-ры). На этот случай намечался образ действий, хотя и очень жесткий, но не намного выходящий за пределы тех мер, которые предпринимаются военными в ситуации восстания. Самое заметное различие состоит в том, что только "каждый немец (не еврей)" с 16 лет обязывается к военной службе по предписанию властей. В этом документе, бесспорно, заявлена готовность к решительной борьбе, но столь же бесспорно, что неуместно ставить его на одну доску с "Вооруженным восстанием" и прочими подобными публикациями коммунистов.

Зато очень похоже описывают основные печатные органы обеих партий конкретные проявления ограниченной гражданской войны в уличных стычках; мало отличаются и делаемые по этому поводу заявления, даваемые разъяснения и выдвигаемые требования.

Из "Роте Фане" можно предложить, например, такую выборку заголовков, употребительных выражений и высказываний: "Убийцы со свастикой ‹…› бандиты-убийцы ‹…› Цергибелева солдатня ‹…› нацисты и полицейские обстреляли дом Либкнехта ‹…› банда нацистов напала на красных студентов ‹…› оргия смертельной травли (со стороны буржуазной прессы после убийства капитанов полиции Ленка и Анлауфа) ‹…› нацистское логово убийц ‹…› логово главарей убийц ‹…› походом на квартал поджигателей войны ‹…› на Западе, в кварталах поджигателей войны и фашистов ‹…› они (военнослужащие Красной Армии Китая) ставят к стенке китайских Сименсов, китайских офицеров полиции и генералов ‹…› в Берлинском управлении полиции в коммунистах видят просто врагов (цитата из статьи Осецкого) ‹…› наш фюрер: Сталин ‹…› (под фотографиями Сименсштадта): фабрики будущего Ленинштадта ‹…› Сегодня это еще фабрика Сименса. В будущем это будет фабрика Маркса. Сегодня это еще фабрика Вернера. В будущем – фабрика Сталина. ‹…› Гражданская война СА против рабочих кварталов Берлина ‹…› коричневые подонки-убийцы."

В "Фёлькишер Беобахтер" аналогичные формулировки звучали так: "безобразные налеты коммунистического сброда ‹…› красная смерть продолжает бушевать ‹…› большевистское дно в Берлине ‹…› коммунисты стреляют в национал-социалистов ‹…› представители русского советского Иностранного легиона ‹…› красные хотят гражданской войны ‹…› красные бандиты-убийцы ‹…› скотские зверства красных монстров ‹…› бандиты Гёрзинга ‹…› марксистская бойня: 8359 убитых и тяжело раненых национал-социалистов".30 "Член Гитлерюгенда Герберт Норкус заколот коммунистами ‹…› кровавая травля марксистского "Железного фронта" ‹…› московский генерал кавалерии Тельман ‹…› красное убийство в Верхней Силезии ‹…› красные выродки ‹…› Рейхсбан-нер – шайка убийц".

При всем сходстве примечательны и различия: обе партии враждуют не только друг с другом, при этом коммунисты причисляют к своим врагам полицию ("бандиты Цергибеля"), а национал-социалисты приравнивают к коммунистам Рейхсбаннер. Коммунисты не упускают важного преимущества социологических характеристик и непременно называют убийцей рабочих каждого полицейского, который перед лицом грозящей толпы применил табельное оружие; национал-социалисты, в свою очередь, используют самоидентификацию коммунистов с Москвой и тот факт, что люмпен-пролетариат в основном переходил на сторону коммунистов. (Но коммунисты, конечно, тоже использовали это ортодоксально-марксистское понятие и применяли его к безработным из СА).

Приведем три наглядных примера этой гражданской войны.

20 марта 1927 года берлинские отряды СА (по численности равные тогда едва ли десятой части Союза красных фронтовиков) отмечали первую годовщину своего основания ночным собранием в Треббине (Бранден-бург), где гаулейтер д-р Геббельс произнес зажигательную речь. На следующий день на вокзале штурмовики заметили в переднем вагоне подъезжающего поезда красных фронтовиков. Те приветствуют их, вскинув сжатые кулаки; штурмовики восприняли это как провокацию и бросились штурмовать купе. Красные, достав пистолеты, не дали противникам приблизиться. Те пришли в страшное возбуждение. На каждой остановке они швыряют камни в окна вагона. На станции Лихтерфельде-Ост штурмовики выходят из поезда и вновь ломятся в купе коммунистов. При этом штандартенфюрер получает пулю в живот. Еще один из штурмовиков гибнет под выстрелами. Но вагон, где едут коммунисты, значительно уступающие штурмовикам по численности, сильно пострадал от камней, и когда, наконец, появляется наряд полиции, выясняется, что почти каждый из 23 коммунистов тяжело ранен. Со станции около 1000 штурмовиков маршируют через Штеглиц и Фриденау до Виттенбергплац. "Обнаглевшие евреи были без долгих разговоров прибиты". Но уже на следующий день ни один штурмовик не смел показаться в форме на улицах Берлина. Прусское правительство запретило берлинскую местную организацию НСНРП.31

17 июля 1932 года гамбургские отряды СА провели под защитой полиции демонстрацию, маршрут которой был намечен прежде всего по рабочим кварталам Альтоны. Это намерение было воспринято коммунистами и, очевидно, большей частью населения, как провокация. Кто выстрелил первым, осталось невыясненным, но, во всяком случае, СА и полиция обнаружили, что находятся на враждебной территории и подвергаются со всех сторон яростным атакам; они отвечали так же, как это делала полиция в кровавом мае 1929. 18 убитых и 16 тяжелораненых стали жертвами этих событий, которые приходится квалифицировать как нападение коммунистов, поскольку права на демонстрации никто не отменял. Но ответственность лежит на национал-социалистах, поскольку вступление одетых в форму и, как можно было предполагать, вооруженных людей во враждебно настроенные кварталы представляет собой не демонстрацию, а невыносимую провокацию.

Когда вновь избранный прусский ландтаг, в котором большинство составляли коммунисты и – с троекратным превосходством – националсоциалисты, собралось 25 мая 1932 года на свое первое заседание, дело быстро дошло до яростных дебатов о прусской юстиции, которую с обеих сторон горячо упрекали в пристрастности и предубежденности. Вильгельм Пик, взяв слово, закричал национал-социалистам: "Только с появлением вашей партии на политической арене были введены массовые убийства революционных рабочих. В ваших рядах сидит огромное количество убийц". и Тут депутаты-национал-социалисты устремились к ораторскому возвышению, чтобы стащить оттуда Пика. Члены коммунистической фракции бросились ему на помощь. В результате завязалось самое настоящее сражение, в ходе которого коммунисты, сильно уступавшие числом, были вытеснены из зала, причем многие получили тяжелые повреждения. Социал-демократы, как и центристская фракция, с началом рукоприкладства покинули зал заседаний, за что коммунисты их жестоко упрекали; на эти упреки те отвечали встречным вопросом: должны ли они вступаться за тех, кто так часто обзывал их "убийцами рабочих" и угрожал "короткой расправой".33

Вину за Кровавое воскресенье в Альтоне можно с полным основанием возложить на новое имперское правительство Папена, которое было образовано после отставки Брюнинга под существенным влиянием главы военного министерства генерал-лейтенанта фон Шлейхера. Это было первое имперское правительство, в образовании которого гражданская война в ограниченном масштабе между коммунистами и нацистами сыграла -среди прочих обстоятельств – существенную роль, и это было первое правительство, которое вынуждено было всерьез считаться с возможностью неограниченной гражданской войны против обеих экстремистских партий. С его приходом начался канун захвата власти нацистами.