Гадалка для холостяка

Глава 20. Раб Божий Илия

…Сына Твоего, раба Божия Илия… Аминь

Какой он красивый…

Нимб над головой Ильи Ивановича подсвечивает его обеленное лицо, которое склонилось надо мной.

Святой…

Святой Илья…

Улыбаюсь свечению и тянусь рукой, чтобы дотронуться до святого лика…

— Очнитесь…

А я крещеная, да!

— Решетникова!

У меня даже фото есть, где батюшка держит меня кверху голой жопой. Хорошо, что тогда мне было всего четыре месяца!

— Что с вами? Придите в себя!

А что со мной?

Мне хорошо!

Я же в раю!

И когда смачный шлепок по щеке заставляет вынырнуть из забытья, а нимб над головой Миронова разбивается вдребезги, я понимаю, что не в раю.

А в аду.

Который закончится для меня колючей проволокой и окошком в решетку.

Моргаю и смотрю на доцента. Его лицо напряжено и источает беспокойство.

За меня?

— Яна, что с вами? Вам лучше?

А почему я… лежу?

Пытаюсь встать, но меня словно что-то сковывает, а мои ноги болтаются в воздухе.

— Что случилось? — кручу головой по сторонам, начиная понимать, что меня держат.

Держат руки Миронова.

Вернее, удерживают крепкие руки Миронова.

Нет, точнее Яну Решетникову несет на руках Миронов Илья Иванович.

Это сон?

В моих ушах вовсю трубит марш Мендельсона, а по бокам гости осыпают нас рисом! Но…

— Вы напугали меня. Решили грохнуться в обморок. Даже не предупредили, — возмущается Миронов.

— Извините, — резонно, согласна. — В следующий раз обязательно предупрежу вас заранее, — тяну носом его офигенный парфюм и облизываюсь. Ммм.

— Извольте, без меня, — хмыкает. — Я чуть не поседел. И часто у вас такое бывает?

Какое?

Обмороки?

Не-а. Ни разу со мной такого не случалось.

— Первый раз, — вздыхаю и прижимаюсь ухом к Мироновской груди. Хорошо-то как! Когда меня еще доцент на руках поносит?!

А куда, собственно, он меня несет?

Встрепенувшись, оглядываюсь.

— Мы куда? — панически спрашиваю.

— Как куда? Вон, скорая. Как раз по вашу душу. Пусть посмотрят.

Что? В логово врага? Меня на блюдечке?

Резво спрыгиваю с рук доцента.

— Н-нет! Мне уже легче!

Миронов хмурится и поправляет дорогое пальто. Наверное, в его глазах я выгляжу чудачкой с поехавшей крышей.

— Точно? — спрашивает.

— Точнее некуда, — кошусь на ожидающую газель медпомощи.

А потом вспоминаю, что мне слишком легко.

Мой рюкзак!

Мечусь вокруг себя, но не наблюдаю пропажу.

— Держи, — Миронов протягивает откуда-то взявшийся в его руках рюкзак, словно читая мысли.

На мгновение наши пальцы соприкасаются, и я чувствую покалывание. Приятное. И волнующее.

— Спасибо, — смущенно опускаю лицо и забираю сумку.

Илья Иванович укладывает ладони в карманы пальто и пристально наблюдает за краснеющей мной.

Чего он так смотрит? Будто изучает.

— Спасибо, Илья Иванович. За всё, — переминаюсь с носка на пятку.

— Уверена, что чувствуешь себя лучше? — участливо интересуется.

— Д-да. Всё хорошо, — улыбнувшись, киваю для убедительности. — До свидания.

Закидываю рюкзак на плечо и разворачиваюсь.

— Подожди! — окликает Миронов. Во мне что-то подпрыгивает. Оборачиваюсь и смотрю на преподавателя. Усмехнувшись, он проводит ладонью по волосам, словно не верит в то, что собирается сказать. Не знаю почему, но я ждала. Ждала, что он меня остановит. — Давай, я тебя подвезу? Куда тебе?

— Ой, — поражаюсь. — Ну что вы? Не беспоко… — моя челюсть отвисает, не давая договорить до конца. Слежу за подъезжающей полицейской машиной, ощущая, как подёргивается мой левый глаз. Что я натворила?! — А давайте, Илья Иванович! Всё-таки голова пока кружится, — скашиваю жалобную гримасу.

Валить надо.

Срочно!

Пока газовики и пожарка не примчались!

И дергаю в сторону Мироновской тачки вперед самого доцента.

Щелкает сигналка, и я останавливаюсь около машины, вспоминая про шатенистую брюнетку. Она с нами поедет?

Не уверенно переминаюсь с ноги на ногу, пытаясь заглянуть в окна. Но стекла затонированы, и мне ничего в них не видно.

Миронов подходит ближе и открывает передо мной пассажирскую дверь.

— Прошу! — подает галантно руку.

Даже так?

Не задумываясь, прыгаю в салон и … попадаю в иной мир. Мир роскоши, богатства и великолепия.

— Минуту подожди, — Миронов закрывает за мной дверь, и я остаюсь наедине с шиком.

Не знаю уж каково ему в моем обществе, но мне отпадно.

Откидываюсь по-королевски на спинку кожаного кресла и укладываю локоть на подлокотник. Одариваю внутренность крутой тачки одобряющим кивком. Дааа!

У меня даже дыхание замирает. Страшно дышать, чтобы своими выдыхаемыми парами не обесчестить стерильность салона.

Вот это я понимаю — люди живут! То, к чему нужно стремиться! Всё блестит и сияет. Даже пахнет новой кожей. Натуральной!

Изнутри машина Миронова такая же вышколенная как сам хозяин.

Здесь, спрятанная от реальности за тонированными стеклами, я могу немного расслабиться. Выдохнуть и позволить себе почувствовать другую жизнь: без подносов, проваленного дивана, заклеенных кроссовок и куртки пятилетней давности с разодранными внутренними карманами, в дырках которых забита трудноизвлекаемая мелочовка.

Резко оборачиваюсь назад, опрометчиво забыв, что может его спутница сидит всё это время сзади и наблюдает за моими эстетическими оргазмами. К счастью, на задних сиденьях пусто и это в очередной раз меня успокаивает.

Значит, его девушка осталась в баре или уже уехала? А почему тогда Миронов не отвез домой её?

Смотрю на своего преподавателя, расхаживающего у капота с прижатым к уху телефоном.

Интересно, он звонит ей?

Премиум-класс его тачки вполне оправдывает высшую степень. В салоне шумоизоляция как в гробу, только тише.

Но жгучее любопытство сгубило не только кошку, но и мою совесть. С другой стороны, любопытство — не порок. Поэтому осторожно нажимаю на электроподъемник стекла, приоткрывая всего лишь тонкую полоску, чтобы немного услышать доцента.

— Извини…

— Да…

—… никуда не делся…

— …было замечательно…

— … так получилось… непредвиденные обстоятельства…

— … уехать…

Доносятся до меня лишь обрывки Мироновской речи.

Но я уверена, что звонит он ей.

Выкуси, вылизанная метелка!

Сегодня Яна Решетникова будет кататься на Мироновском скакуне!

Ой!

Закрываю ладошками рот, как если бы сам Миронов смог услышать мои распутные мысли.

«Я вовсе не это имела ввиду!» — отнекиваюсь.

— … бабуля плохо себя чувствует… — и бросает взгляд в лобовое. То бишь на меня.

Эээ? Что?

В смысле бабуля?

Эт я, что ли?

Ну вы и лжец, господин Миронов.

Кощунство какое-то!

Мало того, что вы меня оскорбили, так еще и приплели хворь вашей здоровее-не-бывает родственнице!

Я, конечно, понимаю, что говорить своей девушке о том, что в машине сидит студентка, ожидающая доставки до дома, — глупо и нахально, но можно было бы придумать что-нибудь менее оскорбительное для нас с Аглаей Рудольфовной.

—… спасибо за чудесный вечер. Ты была просто… — а дальше я закрываю окно, чтобы не слышать, как он будет её нахваливать. И уж точно бабулей не назовет.

Когда Илья Иванович опускается в водительское кресло, ярость во мне достигает своего апогея.

— Брр, — мой преподаватель передергивает плечами и потирает друг о друга ладони. — Замерзла? — поворачивается ко мне. Но этого я не вижу, а скорее предполагаю, потому что, вздернув подбородок, смотрю в боковое окно.

— Нет, — поворачиваюсь, когда Миронов нажимает какие-то супер-яркие сенсорные кнопочки на консоли.

— А я что-то да, — улыбается. И чего он такой стал мерзко довольный после разговора со своей девушкой? Расстраиваться ведь должен. Вечер испорчен. А этот умиляется, вон. — Куда? — его пальцы замирают над большим экраном с навигатором.

И тут меня накрывает…

Действительно, куда?

Смотрю на Мироновские красивые пальцы, на переплетения улиц на карте, перевожу внимание на ожидающее от меня адреса лицо Ильи Ивановича и усиленно ворочаю мозгами.

Куда?

Домой сегодня мне по всем статьям нельзя. Во-первых, Миронов знает адрес Белладонны, во-вторых, возможно, там меня уже ждет облава.

Что же делать?

Нервно закусываю губу и ловлю на себе сощуренный взгляд преподавателя. Он смотрит на мой рот слишком долго, чтобы я начала ерзать в кресле. Это взгляд… слишком мужской и глубокий, чтобы им можно было разбрасываться на студенток.

Сглатываю чувство смущения, опускаю голову и сминаю в руках лямки рюкзака.

— В общагу, — говорю на выдохе. Пусть думает, что я иногородняя.

Доеду до общежития, а там прыгну в ближайшее метро и поеду на Павелецкий вокзал. Доночую оставшуюся часть ночи там, а завтра придумаю, как жить дальше. Мне не привыкать. Однажды я уже ночевала с бомжами.

— Так она уже закрыта, — выдает Миронов, заставляя поднять на него увеличенные в размере глаза.

— Да? — вырывается удивленное из меня.

— С 23.00, — уточняет Илья Иванович и смотрит … эмм… странно

Серьезно? А я ни сном ни духом. Никогда не жила в общаге. Я когда в университет поступила, уже как год квартиру снимала, поэтому даже близко не в курсе про общаковские порядки.

— Ах, ну да, — выдавливаю глупый смешок на манер «что вы от меня хотите — память-то девичья». — Совсем из головы вылетело, — Миронов смотрит так, будто сомневается, что туда могло вообще что-то залететь, чтобы потом вылететь.

— Ну … тогда я подожду подругу и переночую у нее, — пожимаю плечами.

— Это у той, которая осталась в баре? — уточняет Миронов.

Он начинает мне, порядком, поднадоедать своими уместными вопросами.

— Да, — отвечаю неуверенно.

Сама понимаю, что звучит бредово-недостоверно.

— Тогда набирай свою подругу, и я вас отвезу обеих, — деловым тоном распоряжается Илья Иванович, чем приводит меня в замешательство.

Вот черт.

Поспешила ты, Янка, с ответом. Надо было говорить, что к другой подруге, а теперь вот выкручивайся.

Звонить Натахе мне никак нельзя. Повяжут.

Думай, Янка, думай родная.

Лезу в рюкзак и долго капаюсь в нем, показывая, что мой баул бездонный и телефон мог заваляться, скажем, в слоях мантии.

Пока делаю вид озабоченного поиска, Миронов, словно читая мои крамольные мысли, следит за каждым движением, чуя подставу. Но я сдвигаю на нос брови и усиливаю эффект раздражения на своем лице от того, что в женской сумочке, по определению, как всегда сложно что-то найти. Одновременно с этим удерживаю боковую кнопку выключения телефона. Я не вижу результата, но надеюсь, что мой старичок меня не подведет.

Вынимаю и … вуаля!

Экран черный и не подает признаков жизни! Красавчик!

— Батарейка села, — печально резюмирую и театрально вешаю нос.

— Понятно, — Илья Иванович взъерошивает волосы резкими движениями. Затем укладывает ладони на руль, несколько секунд тарабанит по нему пальцами, будто о чем-то важном раздумывает и, неопределённо усмехнувшись, сдает задним ходом.

Ааа… мы куда?

Я намереваюсь спросить об этом позже, потому что мы ровняемся с полицейской машиной, а я съезжаю плавно по кожаному сидению вниз.

— Ты чего? — хмуро бросает на меня удивленный взгляд Миронов. — Тебе плохо?

— У меня … эмм… пятка чешется, — забираюсь практически под панель.

Выражение лица моего преподавателя мне не видно, но уверена, — он считает меня двинутой.

Я бы точно так считала.

Когда движение его машины становится оживлённее, понимаю, что мы выехали на дорогу.

— Больше не чешется? — не поворачивая головы, интересуется доцент. Его голос звонкий с примесью насмешки. Я его забавляю?

Илья Иванович приподнимает вопросительно бровь.

Вообще, у меня чешется.

Но в другом месте.

Чешется язык, чтобы спросить куда мы все-таки так уверенно направляемся, потому что продвинутый навигатор Миронова молчит, но зато тишину салона разбавляет ненавязчивая бубнежка ведущего радио.

— Спасибо за беспокойство, Илья Иванович, — улыбаюсь и припечатываюсь к спинке кресла. Мой преподаватель резко забирает внимание у дороги и всматривается в мое лицо.

— Ну-ка, повтори, — настойчиво просит.

О чем он?

Что ему повторить?

Слова благодарности? Это у него, типа, фетиш такой? Что происходит?

— Что, Илья Иванович? — не понимаю.

Вновь прислушивается, встряхнув головой.

— Извини. Не забивай голову, — проводит рукой по волосам.

А чего он?

Поджав губы, отворачиваюсь и смотрю в окно.

И … открываю рот…

Невероятно…

В груди восторженно екает.

У меня сбивается дыхание.

Припадаю носом к стеклу.

Ловлю, ловлю, ловлю мимо проносящиеся огни…

Мои зрачки суматошно носятся по подсвеченным высоткам, огромным ярким вывескам и украшенным дорожным столбам.

Ночная Москва…

Я никогда ее не видела …

В груди зажигается радость. Наивная радость. Как в детстве, когда в центре нашей деревни устанавливали городскую новогоднюю елку, и мы всем селом выходили на нее поглазеть. Тогда она мне казалась невероятной: большой, волшебной, сказочной. Так и сейчас я смотрю на мерцающую, яркую, пестрящую, неспящую, живую, обещающую, дарящую надежды и будущее Москву. Волшебная. Как новогодняя елка…

Я живу в Москве уже четыре года.

Четыре года, за которые я ни разу не была на Красной площади и не бросала монетку на Нулевом километре. Не видела Ленина и не прогуливалась по рядам ГУМа. Не пила горячий чай на Центральной ярмарке и не была в Третьяковке. Не поднималась на Останкинскую башню и не знаю, почему пруды называют Чистыми…

Я вижу столицу из окон вагонов метро…

Как крот.

Как муравей.

А она… она невероятная. Самобытная, гордая и принимающая… Таких, как я, таких, как тот парень с термо-сумкой из доставки еды, как тот водитель каршеринга или как та девушка с зелеными волосами.

Мне скоро двадцать два года и сейчас, сидя в шикарной машине, глядя на расстилающиеся красоты Москвы, — самое время загадать желание, чтобы мой новый год был таким же ярким, успешным и потрясающим!

Крепко зажмуриваюсь, сжимая кулачки.

Сделано!