Гадалка для холостяка

Глава 28. Субботние приключения

Я не боюсь быть замеченным у корпуса общежития.

Помимо того, что я не настолько известная персона в вузе, так мою студентку здесь, как оказалось, тоже никто не знает. В понедельник после пар об этом мне стало известно из личного дела Решетниковой, в котором черным по белому был указан адрес какого-то захудалого пригорода и ни слова об общежитии. Я не поленился позвонить в общагу и получить подтверждение тому, что Решетникова Яна никогда в него не заселялась. И мое небольшое представление стало тому ярким доказательством.

Поглядываю на девушку, сидящую рядом.

Меня распирает припереть ее к стенке и выпытать — какого черта у нее на уме.

Что она добивается, расхаживая ночью у моей тачки и придумывая байки о месте своего проживания? Мне не то, чтобы интересно, где она коротает свое свободное время, у меня, блин, принцип.

Но выбивать из нее правду в данный момент не выгодно, когда она с барского плеча согласилась помочь мне с ба.

Остальное потом.

Ее светлые волосы подпрыгивают с очередным залетевшим в приоткрытое окно ветреным вихрем.

Решетникова ловит копну руками, прижимая к ушам.

Весенний уличный воздух не спасает от того, чтобы я не чувствовал исходящий от нее аромат цветов, заполонивший салон и мои легкие.

Делаю вдох глубже.

Мы едем молча, но во мне стойкое понимание, что в машине я не один. И это не дает возможности оставаться равнодушным даже тогда, когда на светофоре со мной ровняется мажорский Инфинити со стороны Яны, а молодой борзый чувак ей нагло подмигивает, опуская стекло.

Опускаю своё тоже и выглядываю из-за плеча девушки, давая понять щеглу, чтобы шел лесом.

Это в лучшем случае.

А в худшем — на хрен, когда этот бессмертный игнорирует мое предупреждение и лыбится моей девушке.

— Проблемы, приятель? — кричу ему через Яну, которая какого-то черта улыбается ему в ответ.

Я че-то не понял, милая, ты кому улыбаешься?

Мажор показывает мне средний палец и, осклабившись, орет в ответ:

— Никаких проблем, отец. Просто девочка понравилась, — вновь подмигнув Решетниковой, газует на месте, выделываясь своей сраной тачкой для баб.

Отец?

Он реально сейчас меня так назвал?

Девочка ему моя понравилась?

Стискиваю руль, хрустнув костями.

Яна сползает по сиденью вниз и втягивает голову в шею.

Придушу.

— Че ты сказал, сынок? — рявкаю в окно.

Я уже чувствую, как во мне начинает возрождаться давно забытое старое. Что-то из пацанского прошлого, когда с дружбанами мы собирались на сходняки, чтобы почесать кулаками и померяться яйцами.

— Девочка, говорю, мне твоя понравилась! — борзеет малой, намеренно выделяя слово «твоя».

Ах, ты мразь!

— Илья Иванович, — вкрадчиво пищит Решетникова. Она испуганными глазами смотрит на то, как я ставлю джойстик на паркинг и хватаюсь за ремень безопасности. — Не надо, — просит. — Пожалуйста, — касается ледяной рукой моего запястья, задерживаясь на нем слишком долго, чтобы я не смог ни заметить. — Он же вас нарочно провоцирует. Пожалуйста, — смотрит волнующимися озерами. В них зыбко перекатываются всплески серо-голубых волн.

— Зассал, папаша? — орет недоумок и жмет на клаксон.

Позади начинают нервно вопить тачки, потому что красный свет светофора давно сменился на разрешающий.

У меня чешутся кулаки и желание проехаться ими по лощеной морде выродка, но умоляющие глаза моей студентки напоминают, что я — ее преподаватель и мужик, который старше и умеет владеть собой.

Тяжело выдохнув, переключаю на драйв и поднимаю стекло.

Я слышу, как облегченно выдыхает девчонка, но это не значит, что я расслабился тоже. Во мне еще плещется гнев вперемешку с чем-то царапающим, но что это именно я понять не могу.

Малолетний недоносок газует и оставляет после себя облако дыма и, подрезав меня, скрывается из вида.

— Спасибо, — тихо шепчет, утыкаясь носом в ворот кожаной куртки.

Ничего не отвечаю.

Я все еще зол.

На нее в том числе.

Даже тогда, когда мы подъезжаем к дому Рудольфовны, я не успокаиваюсь окончательно.

Ощущение незавершенности и собственной никчёмности душит во мне мужское начало.

Надо было ему втащить.

На улице делаю несколько глубоких вдохов, чтобы настроиться на следующее субботнее приключение в квартире у ба.

Я ощущаю спиной, как боязливо Яна переминается сзади.

Уверен, она в шоке. Увидеть разъярённого Миронова — это как умудриться вывести лабрадора из себя.

Но у нее это прекрасно получилось.

Впариваю девчонке в руки ее поднос, а сам подхватываю пакеты для ба.

— Шагай, — киваю в сторону подъезда. А вот нехер было улыбаться.

Переглядываемся с Решетниковой.

За дверью вновь орет кассетник, и если для меня очередной перформанс ба как душ после секса, то для Яны — полнейший шок. Об этом мне говорит вопросительное выражение её лица.

Выжимаю дверной звонок, попутно зная, что сейчас музыка смолкнет.

Так оно и происходит.

Звуки по ту сторону стихают моментально.

И когда, по обыкновению, я жду от Рудольфовны открытия тысячи замков, дверь неожиданно распахивается тотчас, будто была не заперта вовсе, что несказанно меня озадачивает.

— Яночка, Илюша, соколики мои родимые, — прижимает руки к груди ба, попеременно одаривая улыбкой сначала мою спутницу, затем меня. — Как же я рада вас видеть! Проходите, мои хорошие, — отходит вглубь, приглашая нас пройти в квартиру.

— Здравствуйте, Аглая Рудольфовна, — Яна входит в прихожую, настороженно осматриваясь по сторонам.

— Здравствуй, девонька! Ну-ка, золотце, надень, — ба выставляет перед Яной домашние тапочки. — Полы студеные, — суетится Рудольфовна.

— Спасибо большое. А это вам, — Решетникова протягивает противень в руки ба, смущенно улыбаясь. — Там пирог. К столу.

Яна сбрасывает свои говнодавы и напяливает тапочки, которые смотрятся на ней как лыжи.

— Моя ты хозяюшка, — Рудольфовна с силой притягивает мою студентку к себе одной рукой и целует девчонку в лоб. — Спасибо, Яночка, спасибо, девонька!

Мой гнев растворяется.

Глядя на них двоих, расшаркивающихся друг перед другом и выглядевших при этом искренне, я не могу держать в себе злость и портить своей недовольной рожей настроение ба.

— Илюш, проходи. Не стой в дверях. Что опять притащил? — бурчит ба, зыркая на пакеты в моих руках. — Я же просила тебя ничего не покупать. Всё есть. Проходите!

И пока Яна делится рецептом своего пирога, я успеваю отволочь сумки в кухню и помыть руки. На столе продуктовый бардак, а это значит, что обед планируется не в кухне. И это в очередной раз доказывает, насколько ба нас ждала. Если стол накрывается в зале — закон: планируется недетская пирушка.

— Как я рада тебя видеть, Яночка, — щебечет Рудольфовна.

— Взаимно, Аглая Рудольфовна. У вас очень уютно, — шелестит Решетникова.

Закатываю глаза.

Может, я пойду?

Им и без меня неплохо, кажется.

Уже на подходе в комнату я улавливаю ароматы блюд.

Первой в гостиную с пирогом в руках входит ба, следом за ней Яна и заключаю нашу делегацию я, натыкаясь на заторможенную спину Решетниковой.

Девушка резко останавливается в дверях, не шевелясь.

Когда я выныриваю из-за ее спины и пристраиваюсь рядом, понимаю, что вызвало остолбенение, потому что столбенею аналогично.

Длинный стол-книжка разложен посреди зала. На нем действительно выставлено колоссальное количество блюд, но пугает не это.

Пугают они:

— Агнесса Марковна, Лидия Петровна, Нина Никитична, Тамара Николаевна, Оленька Леопольдовна, Маруся, Клавдия Борисовна… — и пока ба представляет всех выстроенных в ряд старух как на общем фото в доме престарелых, я чувствую, как впивается в мою руку ледяная ладонь Яны. Не опуская глаз, переплетаю наши с девушкой пальцы. И будь мы в другом моменте, я бы однозначно пресек подобные действия, но не тогда, когда с Решетниковой мы оказались в одной лодке посреди океана и, черт, но поддержка в этом звездеце нужна сейчас даже мне. Что происходит, млин? — …мои дети — Илюша и Яночка, — заканчивает представление ба.

— Ззз-здравствуйте, — заикаясь, еле слышно произносит Яна.

А я не в силах сказать даже этого.

У меня просто зажевало голосовые связки.

Паралич лица.

Двусторонний.

Кто все эти люди?

Откуда они здесь взялись?

Скорее всего мои внутренние оры красноречиво отражаются на лице, поэтому ба спешит разрядить накалившуюся обстановку, в которой я — та самая спичка.

— Илюш, присаживайтесь, — заискивающе лопочет ба и указывает рукой во главу стола, на углу которого пристроен портрет в черной рамке с перетянутой черной лентой моего усопшего деда. — Рядом с Ванюшей.

У нас что, поминки?

В моей голове усиленно начинают ворочаться извилины, пытаясь вспомнить даты рождения и смерти деда, но ни одна к сегодняшнему числу не подходит.

Тогда что, млин?

Аглая Рудольфовна подталкивает нас с Решетниковой в спины к двум стульям под оценивающие взгляды бабок. Они умиленно качают головами, а кто-то даже пускает слезу.

Не разрывая сцепленных рук, мы с Яной в полнейшем коматозе плетемся к местам и усаживаемся.

У меня в башке полный разнос и разброд. У Яны на лице — хуже.

— Что происходит, ба? — цежу сквозь зубы и поворачиваюсь к Рудольфовне, которая пристраивает неподалеку от нас пирог Яны.

— А что, Илюш? — наигранно спрашивает. — Подружки, вот, в гости ко мне пришли. Вон, Агнесса Марковна, — кивает на старую знакомую и как ни в чем ни бывало пожимает плечами бабуля.

Да кроме этой блаженной Агнессы Марковны я ни одной бабки раньше в глаза не видел. Она что, насобирала их по району?

Стреляю в ба яростным взглядом, на что родственница забивает похренистический болт.

— Илья Иванович, — наклоняется ко мне Решетникова, — вы не говорили, что мы собираемся на вечеринку сообщества «Московское долголетие», — медленно вытягивает руку из моего захвата. — Что здесь происходит? — если бы от взгляда можно было расплавиться, то сейчас бы я лился медью от того, насколько девушка меня проклинает.

— Да я и сам не знал, — шепчу в ответ и замечаю упавшую светлую ресничку в уголке ее глаза. Мы настолько близко дышим друг на друга, что я слышу стук ее сердца: учащенный и требовательный. — Для меня это такой же сюрприз, как и для тебя.

— Илья Иванович, мы так не договаривались, — шепотом рычит мелкая.

— Форс-мажор, — пожимаю плечами.

— Опять? — возмущается, косясь на старушек, поглядывающих на нас.

Бабульки расселись за столом и теперь все это действо слишком уж напоминает смотрины.

— Какая красивая пара! — спасает меня от ответа бабка в косынке.

— Ох, невеста, невеста-то хороша! — причитает другая.

Решетникова вздрагивает.

— Илья Иванович, какая невеста? — толкает меня в плечо Яна, пока женщины поочередно отвешивают нам комплименты. — Кто они? Бабушки-плакальщицы с похорон?

Подавившись воздухом, смотрю на Решетникову, у которой валит из носа пар гнева.

— А Илюшенька наш как вырос! — а это уже Агнесса Марковна хрипит. — Вот только недавно бабам под столом под юбки заглядывал, а сейчас, иш, какой жених стал!

Ах, ты старая карга.

Никогда мне она не нравилась.

Вспомнила, кляча, как я мелким, когда к ба приходили вот так же подружки и устраивали посиделки, я лазил под столом. Только я не под юбки заглядывал, как сказала эта ведьма, а мины подкладывал под ноги из пюре или пареной тыквы. Я уже тогда ее терпеть не мог, стерву блаженную.

Улавливаю робкий хохоток, исходящий от моей студентки.

Поворачиваю голову и встречаюсь с ее насмешливым взглядом.

Че?

— Не заглядывал я под юбки! — спешу оправдаться. — Решетникова! — возмущаюсь.

— Всё с вами понятно, Илья Иванович, — хохочет девчонка, забыв, что минуту назад испепеляла меня желчью.

— Что тебе поня…

— Проходи, проходи, Платоныч! — перебивает меня голос Рудольфовны, которая входит в гостиную вместе с каким-то старым дедом с седой бородой в галифе и с аккордеоном в руке. — Одного тебя ждали.

Получаю смачный пинок под столом.

Яна, сжав губы, скалится челюстью с немым вопросом: «А это кто такой?».

Да я сам без понятия, кто все эти люди.

— Доброго здравия, — кланяется дед и откуда-то из-за старой фуфайки вытаскивает бутыль с темно-красной жидкостью. — Своя. Клюквенная наливочка, — ставит на стол.

— Ооо, Захар Платонович, как вы вовремя! Это мы любим! — радуются бабуськи и поддакивают воодушевленно друг другу.

— Ну вот, все в сборе. Можно начинать обедать, — хлопает одобрительно в ладоши ба.

— Почему в Индии самые крепкие браки? — Захар Платонович выразительно выгибает седую бровь и оглядывает присутствующих. — Да потому что на свадьбу мужу дарят ружье, а женщине рисуют красную точку на лбу.

Гостиная врывается нестройным, наполовину беззубым, хохотом. Этот древний дед уже полчаса травит байки и анекдоты, веселя весь женский коллектив нашего сборища.

Я не слежу за временем и не знаю, сколько мы так сидим, но стол практически опустел от закусок, а вот клюквенные наливки прибавляются с каждой опустошенной ранее.

Смотрю на Яну, с лица которой не сходит охмелевшая улыбка. Она хохочет звонче всех, а глаза искрятся алой наливочкой.

— За Илюшу и Яночку! — вновь кто-то кричит.

Мы одновременно с Решетниковой подхватываем свои фужеры и с приятным звоном чокаемся друг с другом.

Наливочка-то хорошо пошла!

Меня вшторило нехило, и не представляю, какого Решетниковой, которая не смогла отбиться от насевших на нее старух и настойчивого деда.

Меня ведет, но этот туман приятен. Смеющееся расслабленное лицо девушки рядом побуждает улыбнуться неосознанно, когда у девчонки загораются глаза на раскрасневшемся личике при первых аккордеонных аккордах.

— Давай, Платоныч, зачинай! — с места подскакивает Агнесса Марковна, совершенно трезвая и ни в одном глазу, впрочем, как и каждая престарелая здесь леди.

Кроме поплывших нас с Решетниковой никого настойка не торкнула.

Женщина подходит к деду Захару и из рукава легким движением выдергивает ажурный платок.

— Ах, красавица-невеста,

До чего ж ты хороша.

Все так ладно, всё на месте,

И чудесная душа! — взмахивает платочком Марковна.

— Иии, ух, ух! — хором подпевают старушки.

Че? Какая невеста?

Промаргиваюсь и отупело смотрю на хлопающую в ладоши Яну, азартно прихлёбывающую наливкой.

— Наш жених не просто мачо!

Тонкий ум, суровый взгляд.

Точно принц, никак иначе!

Так о нем все говорят!

— Иии, ух, ух! — все.

Че? Какой жених?

— Ты, Илья, будь мужиком.

Как говно не кисни.

Если че случится вдруг,

Не стесняйся, свистни! — подмигивает мне Захар Платоныч.

— Ух, ух, ух! — все.

— Наш Илья как кавалер

Ваще вне конкуренции:

Не урод и при деньгах,

И лютая потенция!

— Ух, ух, ух!

Че, блин?

Справа от меня закатывается истерикой Решетникова, обмахиваясь рукой и стирая слезы из уголков глаз.

— За столом шептались гости,

Я подслушал разговор.

Говорят, красивей пары

Не видали до сих пор! — дед Захар.

Еще пять минут назад я отчетливо видел лица и воспринимал происходящее, сейчас же моя голова кружится как на центрифуге, вращая смеющиеся беззубые рты, галифе с аккордеоном, селедку под шубой и румяные щеки Яны.

— Горько! Горько! Горько!