Гадалка для холостяка

Глава 25. Первого апреля никому не верю

Шарахнув дверью, вылетаю из туалета с огромным желанием убивать! Думаю, этому старому плешивому кобелю уже давно пора отправиться к Белле Мироновне.

— Степан Васильич, — долблю паршивцу в комнату. — Открывайте! Я знаю, что вы там.

Дверь со скрипом медленно отворяется и снизу вверх на меня смотрят … глаза… огромные, печальные и жалостливые… как у кота в сапогах из «Шрека». Один в один!

— Эээ… — мой пыл моментально остывает. — В общем… эээ… сидушку унитаза в следующий раз не забывайте поднимать, — тушуюсь и виноватой чувствую уже себя я.

— Мя!

— Я знаю!

— Мя!

— Знаю, что оставила вас голодным и пропала, но мстить мне таким способом не по-мужски, Степан Васильевич, — вздохнув, плетусь в сторону дивана.

Усталость неподъемным грузом наваливается на плечи, стоит мне пятой точкой коснуться проваленного сидения.

Еще и полудня нет, а я вымотана как гончая собака во время охоты. Мало того, что с утра Миронов меня поработил завтраком, так потом дорога до дома стала марш-броском с препятствиями. Я словно по дебрям джунглей пробиралась до квартиры, опасаясь, что под каждым кустом меня ждет облава. Пришлось даже соседке с этажа, которая удачно встретилась на пути, приврать — дескать моего братца отбитого менты ищут и выспросить, нет ли на нашей площадке подозрительных посторонних людей в форме правоохранительных органов.

Проникнув в квартиру, и здесь опасалась засады. Но когда ко мне навстречу вышел злой, голодный и недовольный Степан Васильевич, я поняла, что дома всё чисто.

Ну кроме сидушки унитаза.

Опускаю лицо в ладони, чувствуя, как рядом со мной прогибается диван.

— Степан Васильевич, вы даже не представляете, во что я вляпалась, — качаю устало головой, имея ввиду и ночное приключение в баре, и дома у доцента.

— Мя?

— Рассказать? — поворачиваюсь к кошаку. — Даже и не знаю с чего начать, — поджимаю губы. — На работе у меня полный пи…

Меня прерывает мелодия телефона. Лезу в карман служебных брюк, которые не успела снять.

На экране высвечивается имя Наташки.

Очень вовремя.

С утра мне звонил Рубин Артурович, но я вновь не взяла трубку.

Не знаю.

Не могу.

И умом понимаю, что он не виноват, но, если бы не его «чаек покрепче», вряд ли у того отморозка был бы на меня компромат для шантажа. Думать о том, что Рубин Артурович опоил меня специально, я не имею права. Он все годы относился к нам по-отечески и с теплом. Да и зачем ему это надо было? Однако ночное происшествие разом всё теплое отношение к нему перемахнуло, оставив горькое послевкусие.

Смотрю на вызывающий экран.

Стоит ли брать трубку?

Страшно-то как… руки холодеют и живот скручивает.

Но от судьбы не убежишь, как говорится…

«Так же, как и от тюрьмы!» — подзуживает внутренней голос. Голосом Миронова, будь он неладен!

Глубоко вздохнув, нажимаю «принять».

— Ну слава яйцам! Алло! Решетникова? — молчу и вслушиваюсь, стараясь уличить посторонние звуки и голоса спец служб. Может, ее завербовали! — Яна? Это я, Наташа! Яна!

Молчу.

— Ясно, — подруга хмыкает в трубку. — Тогда так: Хьюстон, у нас проблемы! Решетникова, блин, не тормози!

Расслабляюсь.

Этой фразой мы с Наташкой обусловились подавать друг другу сигналы, когда нужна взаимовыручка или приглашая «перекурить» в подсобке, чтобы перетереть свежие сплетни наедине и без лишних ушей.

— Наташа, ты там одна? — вкрадчиво спрашиваю.

— Нет. Со мной оперативная группа по поимке особо важного преступника Решетниковой Яны. Руки вверх, пиф-паф!

Шутит. Раз шутит, значит, не всё так плохо.

— Очень смешно. У меня тут сердце в пятки от страха свалилось, а тебе весело, — укоризненно бурчу.

— Вот поэтому и звоню. А то донакручиваешь себя до неизвестно чего. Мы с Рубином Артуровичем все ногти друг у друга сгрызли. Ты почему на его звонки не отвечала? — ругается Натаха.

— А кто его знает, с какой целью он мне звонит?

Наташка молчит.

— Ты права, в этом есть смысл. Но увы, Решетникова, он звонил, потому что мы беспокоимся о тебе, — твердо докладывает подруга. — Ну и еще кое-что… — ее голос стихает и становится приближенно виновато-жалостливым.

Вот! Именно этого «кое-что» я смертельно боялась.

— Говори, — на выдохе прошу. Перед смертью не надышишься.

— Короче говоря, тут такое было! После того, как ты удрала, — начинает Наташка, а я скукоживаюсь до минимальных размеров, —ко мне подлетел Артурыч с выпученными глазами. Орал как безумный. Тебя искал! Я сначала вообще ничего не поняла. Решила, что он надрался, — делаю глубокий выдох. — Оказалось, что тот придурок, ну племянник который, на весь бар разнес, что ты его слуха лишила, — ой, мамочки! Прикладываю ладонь ко рту. Кажется, меня сейчас стошнит. — Перебаламутил всех. Его дядя сразу вызвал и скорую, и полицию, разве что МЧСники не прискочили. В общем, увезла его неотложка с полным сопровождением, — ну всё, Решетникова, суши сухари и брейся налысо. — Отвезли его в Склифосовского и сделали полное обследование головы. Об этом мне сегодня Рубин Артурович рассказал, — и тишина.

Чего она притихла?

Всё плохо, да?

— Ну? Наташ! Что-то обнаружили? — удерживаю трубку ухом, нервно заламывая кисти рук и пожевывая нижнюю губу.

— Обнаружили, — горестно вздыхает Наталья. И во мне тотчас что-то надрывается. Падает и разбивается. Это мои грезы об успешной жизни в столице. Это конец. Человека покалечила. — Признаки слабоумия нашли, — выдает подруга после длительной паузы, во время которой я успела попрощаться только со Степаном Васильевичем.

— Ох! — вскрикиваю я. — Это я так сделала? — ничего себе приложилась подносом.

— Нет, — почему-то хохочет Наталья, — это сделали его родители, когда решили зачать идиота!

Хлопаю глазами, смотря в одну точку, пока в трубке Наташка надрывается смехом.

— Тьфу ты! Дура! — рявкаю я. — Нашла, с чем шутить. Меня чуть Кондрат и брат его Инфаркт не схватили, а ты всё веселишься, — плююсь я.

— Прости, Решетникова, — хохочет Наталья. — А теперь о плохом, — вмиг меняет на похоронную интонацию.

— В смысле? То есть до этого ты мне исключительно хорошее рассказала?

— Тебя уволили, — выпаливает Наталья как голову отсекает. Прямо с плеча. Херак! И всё.

— Уволили?

— Слушай, Решетникова, скажи спасибо Рубину Артуровичу, что отделалась одним увольнением по собственному желанию задним числом, а не похлебкой с бомжами на нарах. Тебе еще, можно сказать, повезло!

Повезло? Да я без работы осталась! Без денег!

— Спасибо, — хмыкаю я. — А зря ты меня все-таки тогда остановила, Наташ. Надо было тому отморозку отсыпать снотворного, всё равно уволили.

— И то правда, — соглашается Ната. — В общем, подруга, в понедельник тебя Рубин Артурович ждет у себя.

Молчу.

Не дышу.

— Янусь, — тихо зовет меня Наташа.

— Ммм?

— Ну ты это, не расстраивайся так, — жалобно просит.

— Угу. Спасибо, Наташ. Я завтра зайду, — и нажимаю отбой.

Первого апреля — никому не верю…

Откладываю в сторону телефон.

Минуту сижу, две…

Тихо так…

Даже дыхания не слышно…

Глазами по комнате вожу…

Убраться бы надо. Пыльно.

И постричься давно хотела…

А еще стиральный порошок закончился…

И за квартиру оплатить…

А потом тихий всхлип чей-то…

Чей?

И мокрое что-то щиплет на лице, а глаза пеленой застилает.

Касаюсь пальцами щеки… Сыро.

Я плачу? Слезы?

Действительно…

И вдруг вижу перед собой картинку, как стою я с котомкой в руках и справкой о неоконченном высшем образовании на железнодорожном вокзале у поезда, направляющегося в мою деревню, рядом Степан Васильевич кошачьими слезами обливается и машет мне облезлой лапой. Худой, щуплый, голодный…

И так мерзко на душе становится от осознания, что осталась я без работы, а, значит, без средств к существованию, без возможности платить за квартиру и за три будущих месяца учебы.

Мои всхлипы становятся отчаянными, истерически-жалкими, скулящими…

Не помню, когда в последний раз плакала…

Кажется, мне было двенадцать лет…

В августе…

Перед началом учебного года…

Когда каждый подросток мечтает прийти после летних долгих каникул изменившимся, повзрослевшим, в новых шмотках и с модной стрижкой. Чтобы непременно одноклассники заценили.

Я тоже мечтала… и ждала, когда мы поедем на барахолку и выберем мне новую блузку и бермуды, по которым в те годы сходила с ума молодежь.

А за несколько дней вместо обещанных слов услышала мамкино: «Янка, денег нет. Я тебе эти ваши щегольские шорты из Варькиных брюк перешью! Будешь самая модная в классе! А блузку у Милы возьмем. Она все равно ей уже мала».

Как же я ревела в тот день…

Фрррр…

Что-то мокрое и прохладное упирается мне в руку. Опускаю зареванное лицо и вижу нос Степана Васильевича. Он смотрит на меня по-человечески понимающе и от того мне пуще горестно становится.

Подхватываю плешивого на руки и прижимаю урчащего кошака к груди, укачивая и его, и себя…

Фрррр….