Гадалка для холостяка

Глава 30. Утро

Илья

Бррр… Фррр…

Вздрогнув, выныриваю из темноты, но снова ныряю…

Фрр… уиии…

Морщусь.

Что за…?

Пробую поднять веки, но они тяжелые словно весят тонну.

Пытаюсь пошевелиться, но мое тело будто свинцовое, и я не чувствую с ним связи.

С трудом приоткрываю один глаз и встречаюсь с … пупком.

Настоящим человеческим пупком.

Он смотрит на меня, а я на него.

Распахиваю остальной глаз, одновременно ощущая, как висок пронзает тупая боль.

Ммм…

Теперь оба моих глаза видят перед собой оголенный пупок и оголенный живот, который делает страшные вещи:

— Фрр… Ррр, фырр…

Передернув глазом, веду им ниже и цепляюсь за свои пальцы рук, вцепившиеся в резинку колготок.

Пробую их разжать. Но они словно закаменели и вот только сейчас я начинаю осознавать, как они покалывают мелкими противными иглами.

Че за фигня?

Головная боль пульсирует поршневыми толчками и помимо нее меня берут в оборот другие спутники жутчайшего состояния, которые красноречиво подсказывают, что вчера я изрядно перебрал.

Усилием воли мне удается разжать пальцы. Встряхиваю затекшей рукой, которая, к слову, посинела — настолько крепко я держался за резинку женских колготок.

Подложив под голову локоть, слегка её задираю, чтобы посмотреть выше.

А выше — задранное до груди платье и звездочка с открытым ртом.

Твою мать…

Так быстро я не трезвел никогда.

Подскакиваю с постели и усаживаюсь, опустив голову вниз. У меня все кружится, но это не повод, чтобы не помнить.

Возможно, лучше было бы не помнить…

Но я помню…

Оборачиваюсь назад и смотрю на Яну.

Она спит тихо и бесшумно. И кроме ее урчащего голодного живота не слышно даже сопения.

Руки девушки разбросаны в стороны, а волосы разметались на простынях. Ее голова покоится на них же, а подушек я не наблюдаю в принципе. Рот приоткрыт, подсказывая, что спит она с аппетитом.

Оглядываю себя: на мне всё, кроме расстёгнутых пуговицы и молнии на джинсах.

Шумно выдыхаю, облегчённо проводя рукой по волосам.

Значит, не успели…

Вырубились на пути к моему грехопадению и самобичеванию.

Черт.

Как я мог допустить такое положение дел?

Я чуть не переспал со своей студенткой!

Это же… это же криминал, Миронов!

Чем ты думал, похотливый кобель?

Тем, что в штанах и о том, насколько вкусная у меня девочка…

Капец…

У меня? Девочка у меня?

Вновь бросаю взгляд на звезду.

Светлый обнажённый животик и виднеющийся бюстгальтер отправляют всю проспиртованную кровь в пах, собираясь в нем твердым томлением.

Я с бодуна, но от этого не перестал быть мужиком.

И реагировать таким образом на свою студентку — непрофессионально и неэтично.

Но я, блин, реагирую и не чувствую досады.

Контрастный душ приводит мой внешний вид в порядок, что не скажешь о голове. В ней поселился похмельный дятел и стучит мне в затылок, а вихревые мысли не дают мне трезво думать.

Упираюсь лбом в кафель. По мне стекает вода, смывая ночь, но не смывая воспоминания.

Я помню…

Помню наши поцелуи и прикосновения… прямо сейчас мои пальцы сжимаются в кулак, потому что я не знаю, что со всем этим делать.

Надеяться, что она всё забудет, извиниться и спихнуть ответственность на клюквенную наливку? Отвезти ее домой, дать денег… что мне нужно сделать?

Как смотреть ей в глаза и что говорить?

Обтёршись полотенцем, надеваю чистые домашние вещи и взъерошиваю мокрые волосы, которые не собираюсь сушить.

В комнату бьется солнечный свет, озаряя ее критически мощно. Этот свет болезненно давит на глаза.

Яна сменила позу, перевернувшись на бок, и теперь ее оттопыренная попка, обтянутая капроном, смотрит прямо на меня.

То, что удалось опустить в душе, поднимается вновь, и это непрофессионально, Миронов.

Не профессионально думать о том, что сейчас мне до поросячьего визга хочется пристроиться сзади, обнять теплое утреннее тело, уткнуться в светлую макушку и уснуть до самого вечера.

Подхожу и осторожно провожу по бедру девушки кончиками пальцев.

Плохо.

Отвратительный на ощупь капрон неприятен.

Моя кожа помнит её кожу. И эти ощущения правильные и естественные. Всё остальное суррогат.

Поправляю задравшееся платье и накрываю девушку одеялом, попутно собрав с пола разбросанные подушки.

Выхожу из комнаты, аккуратно прикрывая за собой дверь.

Яна

— Ммм… — тяну одну руку наверх, другую вниз, приятно потягиваясь.

Чувствую, как моего лица касается солнце. Сквозь сомкнутые веки оно слепит.

Открываю глаза и смотрю в потолок. Кручу головой влево, вправо, пытаясь понять, почему я вижу в нем перевернутую себя. Не помню, чтобы в моей комнате были зеркальные потолки.

Стоп.

Резко взлетаю.

Смотрю по сторонам.

О, Господи!

ГОСПОДИ!

Подхватываю концы одеяла и смотрю под него.

Прикрываю облегчённо глаза: одежда на мне.

Господи!

Откидываюсь на ровную поверхность кровати, закрывая лицо руками.

Как же так? Ну как так-то?

Бью себя по лбу, но морщусь, потому что мои мозги звенят, резонируя резкой болью.

Я вновь дома у Миронова… и вновь выспалась.

Но… как же стыдно!

Мама дорогая… я в постели доцента Ильи Ивановича и…

А где ночевал он?

Оглядываюсь.

Признаков мужского присутствия нет, и я мысленно благодарю его за то, что в очередной раз обеспечил моему телу сон и мягкую постель.

Но стыд… он заставляет окончательно проснуться и принять неизбежность того, что студентка Решетникова наклюкалась и отключилась в присутствии своего преподавателя.

Как я буду смотреть ему в глаза? Что он обо мне подумает?

Что я злоупотребляю?

Это позор…

Растерянно вожу по царской комнате глазами и вычленяю дверь. Обычно в таких богатых дизайнерских квартирах ванные комнаты находятся прямо в спальне, и я, не раздумывая, несусь туда.

На удивление после клюквенного пойла я чувствую себя сносно, и кроме сухости во рту и жажды, я ощущаю лишь стыд. Дикий позорный стыд.

А когда в зеркале ванной я вижу засосы на шее, я ощущаю страх.

Господи!

Воспоминания, как ледяной тропический душ, обрушиваются без предупреждения.

Смотрю на себя и скулю.

Нет! Боже!

Задираю платье и нахожу на животе еще несколько алых засосов.

Перед глазами фотопленкой проносятся слайды моего эпикфейла, когда я лезла на доцента и принуждала со мной целоваться.

Да братская щука, я сама целовала преподавателя и трогала его … там трогала…

Кошмар.

Кручу головой по сторонам, решая, на чем и где можно повеситься. Но современные дизайны продуманы так, что при всем минимализме не найдешь сраной веревки для сушки белья.

Я не выйду из комнаты.

Нет! Просто не смогу! Я сгорю от стыда заживо.

Ополоснув лицо и пригладив волосы, ворую у Миронова зубную пасту и пальцем вожу туда-сюда, а потом набираю воды прямо из-под крана и делаю несколько глотков.

Обделаться от какой-нибудь дизентерии не так страшно, как смотреть в глаза доценту, а сухость во рту мне крайне необходимо унять, иначе я не смогу выдавить из себя ни одного извинительного слова.

У меня вид хуже, чем когда я лежала в детстве в инфекционке.

Красное опухшее лицо сообщает о том, что клюквенной наливки было слишком много. Слишком много для меня, для которой фужер шампанского на праздник — лошадиная доза.

В комнате пахнет кофе.

Этот запах подсказывает, что Миронов не спит, а значит мне нужно выползти, притвориться беспамятной тарашкой и надеяться, что с памятью у Миронова тоже не айс.

Одернув платье, приоткрываю настороженно дверь, попутно зажмуриваясь.

Я ожидаю скрипящих звуков двери, как у меня дома, но забываю, что дизайнерский ремонт доцента не подразумевает такие житейские тонкости нищенства.

Стараюсь бесшумно ступать по полу и иду словно по минам.

Из гостиной, которая, как я помню, объединена с кухонной зоной, доносятся рычащие звуки.

Выглядываю из-за косяка и вижу спину доцента. Он стоит у кофемашины, напоминающей нечто среднее между космическим кораблем и слоном.

Миронов руками упирается в столешницу и, наклонив вперёд голову, изучает безумное количество кнопок, которые словно видит впервые.

Футболка на спине натянулась, а задница моего преподавателя издевательски подмигивает, подкидывая в памяти картинки, как я ее трогала.

Мироновскую шикарную задницу… Боже…

— Привет.

Что?

Испуганно вскидываю глаза, встречаясь с насмешливыми Миронова.

Теперь мне стыдно в кубе. Пока я облизывала глазами его задницу, он успел меня в этом спалить.

— Доброе утро, — несмело мямлю, не решаясь войти.

Так и топчусь в широком проходе.

— Скорее день, — выгибает бровь. О нет! Почему он такой красивый и свежий? Почему он выглядит как после спа, а я как лягушка в тарелке французов? — Время близится к полудню.

«Как?» — открывается мой рот.

Вот это наглость беспросветная!

— Илья Иванович, извините, я… — мои глаза округляются, когда замечаю, как Миронов отталкивается от столешницы и уверенно делает шаг в мою сторону. — Я… я не знаю, как так вышло. Я не пьющая, а эта клюквенная… — почему он так улыбается? — Мне стыдно и … — Боже, он настолько близко, что на его шее я вижу точно такие же яркие засосы, как на своей. — Мне правда искренне стыдно, что… — Миронов обхватывает мой подбородок и запрокидывает голову. Он хочет меня придушить? Паника нарастает как мозоль в неудобных туфлях. И я не понимаю, почему его глаза безумно блуждают по моему лицу.

И как только мой рот приоткрывается в немом вопросе и очередном потоке бреда, его затыкают горячие губы Миронова.

Не успеваю пискнуть и сделать вдох.

Настойчивый жар его рта парализует.

Какого черта?

Какого черта я зарываюсь ему в волосы пальцами и притягиваю его ближе?

— Ммм…

Боже, это я?

Это я так бесстыдно стону?

— Янка… ммм…