Гадалка для холостяка

Глава 41. На путь истинный...

Вываливать дерьмо изо рта я прекратил в подростковом возрасте, когда, напиваясь для храбрости дешевым портвейном с пацанами перед дискотекой, мы несли всякую чушь, а потом толпой над ней ржали.

Я думал, что с тех пор отрастил яйца, поумнел и повзрослел.

Оказалось, что нет.

Яйца-то я отрастил, вроде повзрослел, но со вторым у меня, очевидно, не срослось.

Второкурсники, заглядывающие мне в рот, меня бесят. Меня бесит солнце, пускающее свои лучи по лицам студентов, бесит этот скрипучий стул подо мной, и я сам.

Я бешу себя уверенно.

Стискиваю зубы до крошки.

Я не собирался ее оскорблять.

Не собирался!

Я в принципе даже никогда не повышал голос на женщину. На любую иную женщину… Кроме этой, которую хочется душить и защищать одновременно. Эта разрывающая амбивалентность сводит с ума, но, кажется, моему состоянию есть научное обоснование: известный швейцарский психиатр Э. Блейлер назвал бы меня шизофреником. В чем-то я с ним согласен.

Когда в ее полусдохшем телефоне я обнаружил нашу с ней переписку, все детали пазла сложились: и знакомый голос, и фигура, и кружка с именем, и соседка умницы-студентки, и скабрезные шутки, и нежелание называть свой домашний адрес. И да, меня задело. Я был перед ней искренен и просил от нее того же. Если бы она призналась, я бы понял. Уверен, мы поржали бы вместе над ситуацией и пошли бы дальше. Но Яна не посчитала нужным рассказать, и объяснить я себе смог сие поведение только тем, что наши отношения она не рассматривала в будущем, когда я рассчитывал на серьезно и долговременно.

Я впервые в жизни хотел попробовать что-то совместное и общее. Впервые в жизни у меня были планы не только рабочие, но и личные: я даже Ерохину позвонил, пока тот был в командировке, и договорился, что с нового учебного года Решетникову переведут на бюджет и девчонка вместо того, чтобы собирать на себе липкие взгляды и обслуживать пьяные рожи, — смогла бы нормально учиться и получить образование.

Ее обман разбил всё.

И мне нужно было время.

Время обдумать.

Перебеситься.

И я бы перебесился.

В понедельник я не ждал ее на свои пары.

А она взяла и пришла. Словно ей плевать.

Пришла и вела себя так, что я чувствовал себя виноватым. Не она, а я. Но это же она похерила доверие! Она обманула! Она! С самого начала виртуозно водила меня за нос. Сидела за первой партой и не сводила с меня своих бездонных кристальных глаз, когда свои я бессовестно прятал. Мне казалось, что из нас двоих сильнее мучался я, и это раздражало. Это я расхерачил в ванной зеркало в хлам, когда, вернувшись домой в одиночестве, нашел на раковине оставленную подвеску, это я не спал ночами и как фетишист чуфанил подушку, на которой она спала, это всё я! Я!

Меня ломало и плющило как наркомана. Я хотел, чтобы ей было больно так же, как изнывал сам. Каким образом в моем котелке возникло гнилое уродство о том, что она переспала со мной ради собственной выгоды, — для меня неведомо и необъяснимо. Наговорить желчного говна от бессилия — ниже плинтуса. И привести весомые аргументы на свои слова кроме того, что я — полный кретин, поехавший от нее крышей, у меня не получается. Я не думал и не думаю, что наша с Яной близость — спланированный ею сценарий. Просто я знаю об этом и чувствую, но сказанного не вернуть, а вымолить у нее прощения и вернуть уважение к себе как к мужику, которое я вчера напрочь похерил, я обязан.

Но проблема в том, что Яны уже два дня нет в институте. Я не то, чтобы ожидал, что она с энтузиазмом прискачет на мои занятия после всего дерьма, которого я ей наговорил, но то, что Яна игнорирует другие пары — меня угнетает.

Я не могу ни о чем думать, как кроме нее. Чувство тревоги разрастается в груди бесконтрольно.

Какого черта она не ходит на пары?

— Кто, Илья Иванович? — спрашивает девчонка со второго ряда, выдергивая из морока. — Тарасова почему не ходит? Вы про нее?

Непонимающе смотрю на студентку.

Я что, спросил это в слух?

Шумно выдыхаю.

— Да, — отвечаю размыто.

Девчонка лопочет, поясняя о какой-то Тарасовой, но мне до звезды, потому что я даже не знаю, кто такая эта самая Тарасова и мне плевать в принципе, почему она не ходит. Меня волнует одна единственная отсутствующая особа и всё, что с ней связано. Беспокойно поглядываю на плетущееся время в телефоне, покручивая последнего в пальцах. До конца лекции, в течение которой я практически не выдавил из себя ни слова, осталось десять минут.

И эти десять минут кажутся вечностью.

После пары семинар у этих же ребят. Потом свободен, но я заведомо знаю, что в офисе сегодня не появлюсь. В любом случае. Я либо наклюкаюсь с горя, либо от радости.

Мысленно даю пендель под зад последнему студенту для ускорения. Он слишком долго копается в своем рюкзаке, а у меня зудит ладонь, потом что в ней зажат телефон. Я хочу позвонить Яне, хотя уверен, что она не возьмет трубку. Если она вчера проигнорировала занятия, ожидать от нее послабления сегодня — слишком самоуверенно.

— Дверь за собой прикрой, — кричу в след пацану, получая в ответ кивок.

Как только деревяшка с глухим стуком закрывается, впиваюсь в экран телефона глазами.

Палец упирается в зеленую кнопку вызова, но резко соскальзывает, потому что дверь наотмашь распахивается, впуская взъерошенную голову… Авдейкина?

Вычленив меня среди пустоты сощуренным взглядом, пацан уверенно шагает в мою сторону. У меня есть несколько секунд, чтобы развернуться к нему всем корпусом и встретить с полной готовностью, потому как его цель — дать мне по морде, жирным курсивом написана на красном разъяренном лице. Он дышит как запыхавшийся бык и брызжет слюной.

Не двигаюсь и жду.

Очевидно, это то, что мне сейчас нужно и что заслужил.

Замах пацана был бодрее и эффектнее, чем пощечина, похожая на жалкое поглаживание. Но я оценил. И уверенность, и героизм. Потому как типа получить по роже от студента — явление претенциозное.

Качая головой, провожу ладонью по щеке, смахивая чужое прикосновение.

— Ммм, — скулит толстяк, встряхивая рукой и вкладывая ту между колен. Сгорбился как старый дуб, словно не он сейчас мне втащил, а сам выхватил неслабых затрещин.

— Не сломал? — киваю на кисть пацана. Он смотрит на меня так, что я чувствую себя виноватым от того, что ему не удалось мне как следует врезать.

— Пошел ты, Илья Иванович, — цедит сквозь зубы.

О, как! Интересно.

Складываю руки на груди.

В принципе я понимаю, за что получил и рыцарство пацана одобрямс, но хотелось бы знать поточнее, чем обязан переходу на «ты».

Выжидательно опираюсь поясницей о стол:

— Обоснуй.

— Я на вас заявлю, — плюётся толстяк, возвращая между нами субординацию. Он стоит от меня на расстоянии десятка шагов и правильно делает. Потому что у меня уже внутри всё протестует. — Вы сядете! — орет, но не так уверенно, как влетел сюда несколькими минутами ранее.

Молчу и даю пацану высказаться. У него накипело, а у меня кипит.

— Я всё видел. Я буду свидетельствовать, — задирает подбородок и поправляет очки на переносице. Мне порядком начинать надоедать его монолог, но дослушать все-таки хочется. — Думаете, вам все можно и простительно? Я не оставлю вас безнаказанным. У меня сестра в прокуратуре практику проходила, — довольно выплевывает пацан. Я не совсем понимаю его логику, но допустим.

— Авдейкин, ближе к делу, — устало прошу.

— Я Мавдейкин! — оскорблённо поправляет.

— Без разницы. В чем претензия? Много слов, но мало конструктива.

— Самодур! — вскрикивает Авдейкин и затыкается. Это выглядит мило. Будто он давно хотел мне это сказать, и у него подвернулся удачный шанс.

— Принимается. Дальше.

Пацан мешкает и тушуется.

— Да? — неуверенно уточняет, пораженный моей снисходительностью. — Тогда… сволочь! И…

— Достаточно, — пресекаю. Разошелся. — Теперь к делу.

Потливый согласно кивает.

— Вы… вы совратили Решетникову Яну, наигрались с ней и заставили забрать документы из института, чтобы никто ни о чем не узнал. Но я всё знаю, — задирает нос, но выглядит не убедительно. — И у вас ничего не выйдет.

А вот сейчас поподробнее…

— Что я заставил Решетникову сделать? — отталкиваюсь от стола и надвигаюсь на парня, потому что внутренний червяк уже начал грызть мою совесть.

— З-забрать ддд-документы… — Авдейкин пятится назад, врезаясь бедром в парту.

В два крупных шага оказываюсь напротив его потного лица. Толстяк нервно сдувает сальную челку с лица и отводит корпус назад, выставляя вперёд ладони, защищаясь. Его широкая дряблая грудная клетка судорожно вздымается.

— Я не понял. Ты можешь не мямлить, а нормально сказать? — рявкаю пацану в лицо, не собираясь его трогать. Тот зажмуривается и трясется зайцем. — Послушай, Мавдей…

— Я Авдей.

— Без разницы. Говори.

Но пацан зашуганно жмется, и я решаю отойти от него на несколько шагов назад, потому что таким образом ничего от него не добьюсь. Его рыцарская бравада закончилась.

— Я… я только что разговаривал с Яной, — киваю, требуя продолжения. — Она сказала, что больше в институт не придет, потому что забрала документы по личным обстоятельствам. Я был на кафедре и мне подтвердили, что Яна отчислена. И… и я сразу понял, по каким личным…

— Твою мать… — перебиваю пацана. Меня не колышет, что он там понял.

Обхватываю ладонью шею сзади и жестко сжимаю затылок. Мне становится трудно дышать.

Запах пота и страха пацана поднимают тошноту.

Схавал, нагнутый неблагородный лев? Доволен?

Оценки ей твои, значит, сдались?

Потешил своё гнилое эго?

Поздравляю, Миронов, ты всё просрал.

В моей груди болезненно давит, будто легкие свернулись и не в состоянии расправиться.

Чувство тревоги о том, что я не успел, завязывает руки в узлы.

— Где она сейчас?

— Кто? — непонимающе хмурит брови толстяк.

— Авдейкин, не тупи, — раздражаюсь.

— Яна? Я… я не знаю. А вы что…

— Слушай, Мавдей, — подхожу к пацану и подцепляю за локоть. Потливый вздрагивает и с ужасом смотрит на мою руку. — Да не дрейфь, — подбадриваю. — У меня сейчас должен быть семинар у второкурсников. Ты парень умный, — стряхиваю с его плеч перхоть, — справедливый, — выгибаю бровь, на что замечаю, как паренек расправляет хвалебно грудь, — поэтому назначаю тебя своим ассистентом, — хлопаю торжественно по плечу. — Готов взять на себя ответственность и провести семинар у второкурсников?

— Что? — расширяются глаза у Авдейкина. — Вы серьезно, Илья Иванович?

— Абсолютно, — киваю.

— Вместо вас? — неверующе уточняет.

— Точно.

Глаза пацана сияют самодовольным, тщеславным блеском. Отлично.

— Я готов, Илья Иванович! — отчеканивает точно военную присягу. — А что они сейчас проходят? — моментально включается в дело толстяк.

— Разберетесь. Работай, коллега, — ободряюще стучу по спине.

Пацан срывается с места и, схватившись за дверную ручку, оборачивается:

— Спасибо, Илья Иванович!

— Давай, — отвечаю на благодарность. — И, Мавдей, — пацан внимательно слушает, принимая свое новое имя с честью, — о нашем разговоре никому. Мне не нужен болтливый ассистент в будущем, понял? — выразительно выгибаю бровь, давая понять, что планирую прибегать к его замещению и в дальнейшем.

— Понял, Илья Иванович, — забыв причину своего появления здесь, пацан вылетает из аудитории воодушевлённо.

Пфф…

С первым, кажется, разобрались, но это было не сложно.

Самое главное начинается сейчас.

Прихватываю телефон со стола и ключи от машины. Размашистыми шагами пересекаю холл, набирая при этом Яну. Она не отвечает ни сейчас, ни потом, когда несусь по проспекту в сторону единственного места, где надеюсь ее отыскать.

Монотонные гудки в трубке подгоняют, заставляя нарушать дорожные знаки.

Я не знаю, что буду делать, если ее не окажется дома. На этот случай у меня плана нет.