Гадалка для холостяка

Глава 42. Разоблачение, наказание и прощение

Она стоит как особист, уперев руки в бока. Ровно на том же месте, где в прошлый раз я отправил ее в сад. Неизменное красное ведро висит на сгибе локтя и, кажется, оно полное. Это хороший знак.

— Явился, — презрительно фыркает соседка Яны. Закатываю глаза и пытаюсь сдержаться, чтобы не послать её туда, куда, очевидно, она не дошла. Эта «милая» женщина здесь ежеминутно дежурит или просто я такой везучий? Она достала уже, эта чокнутая. — Уже выпустили? Надо было им подольше тебя подержать. Бандюган проклятый.

Блин.

Сегодня я определённо звезда дня.

Устало выдыхаю.

Возможно, я бы послушал о себе того, что не знаю, но в условиях критичного цейтнота, обхватываю женщину за плечи под изумленный визг и переставляю как статую на ступеньку ниже, отвесив поклон.

— Колония по тебе плачет, — слышу вдогонку.

Я даже не хочу думать, откуда ноги растут, и так уверен, чьих это рук дело.

Взбегаю на второй этаж и, не раздумывая, жму на звонок. Выжимаю до тех пор, пока не начинаю терять терпение и надежду. Затем начинаю долбить. Агрессивно и отчаянно, потому что понимаю, что мне либо не собираются открывать, либо в квартире никого нет.

Мой пульс гремит так, что я слышу его в ушах.

А если она уехала? Сбежала? Бросила меня?

Я же из-под земли достану. Достану и задушу.

Мои глаза мечутся по консервной двери и подъезду. Я не знаю, что мне делать. Я не знаю, где мне ее искать.

Это наказание. Карма. Я ощущаю, как она точит ногти и допивает свой коктейль, приговаривая, насколько по мне скучает.

Лезу в карман за телефоном и пытаюсь вызвонить засранку. Прикладываю ухо к двери, чтобы понять, дома она или нет. Через тонкую дверную перегородку я уверен, что услышу телефонный звонок. Если, конечно, он стоит не на беззвучном.

Еле удерживаю равновесие, чуть подаваясь вперёд. Не успеваю моргнуть, как дверь неожиданно открывается.

От внезапности замираю и стою на пороге пораженно. Передо мной пустота. Смотрю в глубь квартиры, а потом медленно опускаю взгляд вниз.

Он смотрит так, что становится не по себе.

Черный облезлый щуплый кот.

Темные глаза исследуют меня на молекулярном уровне.

Прищуриваюсь и делаю то же самое. То есть… То есть это он мне сейчас открыл дверь? Я ведь правильно понимаю или все-таки швейцарский психиатр оказался прав, и я действительно схожу с ума?

Мне сложно представить, каким образом он это сделал, но брошенный взгляд с барского кошачьего плеча подсказывает, что пройти его величество мне позволяет.

Оборачиваюсь и осматриваюсь. Я же не ошибся этажом и дверью?

Когда возвращаю свой взгляд коту, он красноречиво дает мне понять, что я не ошибся, и мы с ним заочно знакомы. А потом меня осеняет, что знакомы мы более, чем близко. Посылаю врагу убийственный зрительный коктейль, обещая расправу. Этот гондо…кхм…льер высокомерно поднимает хвост, сообщая, что класть он хотел на меня и мои обещания.

— Только попробуй, — угрожаю Бонифацию. Снимаю обувь и прячу в ящик тумбы, где в прошлый раз она выжила.

Что-то нечленораздельное мяукнув, кот подаётся вперед, а я двигаюсь следом.

По пути в комнату я мысленно составляю список того, что предъявлю мелкой врушке, и укрытие наглого кота в него войдет тоже.

Не сразу замечаю свернутый на диване клубочек. Она лежит такая беззащитная и маленькая, что немедля я подлетаю к дивану и присаживаюсь перед ней на корточки.

Паника не успевает овладеть моим телом, она бьет сразу в голову.

Яна лежит, не двигаясь, и у меня темнеет в глазах. Липкий страх поднимает тошноту. Потому что причин, почему она в таком состоянии, может быть тысячи.

— Яна, Ян, — аккуратно трогаю за плечо подрагивающими руками. Я никогда так не нервничал. Никогда. Даже в те моменты, когда Рудольфовну увозили на скорой.

Я не понимаю, что с ней происходит. Она не реагирует на мои прикосновения и на голос тоже. Что, твою мать, случилось?

Глаза девушки наглухо закрыты, и я подаюсь ближе. Тяжелое хриплое дыхание дает понять, что она жива, но это ни черта не спасает. С меня стекает водопадом испарина.

Яна начинает дрожать. Мечусь по ее раскрасневшемуся лицу.

Прикладываю губы ко лбу и обжигаюсь. Она горит. Яна горит так, что меня опаляет ее раскалённым дыханием.

— Яна, ты меня слышишь? — трясу девчонку активнее.

Еле слышный тонкий стон.

Он пугает, вводя меня в окаменелость.

Необходимо взять себя в руки и собраться с разметавшимися мыслями.

Несколько раз коротко выдыхаю.

Скорая. Нам нужна скорая, потому что в одиночестве я не справлюсь.

Телефон.

Набираю коммерческую скорую, номер которой у меня забит в быстром наборе в числе экстренных благодаря Рудольфовне.

Пытаюсь объяснить ребятам из бригады, знающих меня как постоянного клиента, что случилось, хотя сам не совсем понимаю. Они спрашивают о состоянии пациентки, и я ору, что крайне тяжёлое, потому что Яна переверчивается на бок и начинает сипеть так, что мои уши закладывает и подскакивает давление.

Получив рекомендации от врача и назвав адрес Яны, отбиваю звонок и несусь в ванную, к счастью, зная ее месторасположение.

Хватаю первое попавшееся полотенце и смачиваю прохладной водой. Открываю балконную дверь, впуская уличный воздух.

Прикладываю холодный компресс девушке на лоб, отчего Яна вздрагивает и недовольно мычит. Ее зубы начинают биться друг о друга, а рука обессиленно поднимается, стараясь оттащить мокрое полотенце от лица.

— Потерпи, малышка, — успокаиваю и убираю Янину руку. Глажу по сбившимся в клубок волосам. — Сейчас приедет скорая, — от звука моего голоса Яна дергается.

Обхватываю огненную ладошку и зажимаю в своей руке. Она у меня холодная от полотенца. Остужаю и крепко удерживаю, потому что Янка старается отобрать ее у меня.

— Как же так, родная? — причитаю. Смотрю на часы, подгоняя врачей.

Время тащится медленно и муторно.

Протираю вареное лицо, получая в ответ недовольную моську.

— Тшш, так нужно, родная. Потерпи. Сейчас станет лучше, — убеждаю обоих.

— Ммм… — жалостливо стонет. — Мм-мне х-холодно, — гремят ее зубы.

Врач скорой помощи велел ее охлаждать.

Но я не могу.

Не могу смотреть, как она мучается от лихорадки.

Переползаю через девушку, стараясь не задеть, прижимаюсь к спине и обнимаю Янку, вдавливая в себя. Ее колотит так, что меня трясёт вместе с ней.

— Тшш, — шепчу на ушко. — Я рядом. Янка… тшш, — целую в затылок.

Сотрясаясь всем телом, Яна с трудом переворачивается. Вжимается в меня с агрессивной настойчивостью, как к источнику тепла. Сипит мне в лицо, обдавая пожаром.

Целую в лоб, в нос, в бледные сухие губки.

— Напугала меня, коза. Как же тебя угораздило, ведьма моя любимая? А? Ну-ну, тише, малышка, — нашептываю и целую, целую…

— Ммм, — стонет. Трясется. Поскуливает.

Матерю чертову скорую, которая ни черта не скорая, когда нужно.

Яне делают несколько уколов сразу, чтобы сбить катастрофическую температуру.

Я наблюдаю за манипуляциями врачей в прострации.

У меня, блин, в голове тараканы проводят глобальную уборку, выбрасывая всякий хлам, оставляя только важное и ценное.

В такие моменты, когда мою девочку крутят и вертят как безжизненную куклу, а ты стоишь рядом и ничего не можешь сделать, происходит переоценка ценностей. Ты понимаешь всю важность отношений и ответственности друг перед другом.

Забота. Вот, что значит отношения.

Когда ее вдох становится важнее утреннего выбора кроссовок между белыми и кипельно-белыми. Когда колбасит не от новой тачки из салона, а от того, что температура начала немного спадать. Когда твоя шикарно укомплектованная жизнь становится пустой и ненужной, если ее рядом не будет. Если не будет того, с кем можно этим всем делиться и разделять то, что еще будет впереди. И все слова, брошенные в сердцах, и ненужные обиды, на которые человек тратит часть своей и без того короткой жизни, становятся мусором, пылью, фантиком…

Предварительно: у Яны ангина. Диагноз не точный, потому что посмотреть ее горло не выдалось возможным, но этим ребятам я склонен доверять. За такие бабки, которые я им плачу, я обязан им доверять. А они обязаны сделать, чтобы мое доверие к ним не пропало.

Меня радует то, что Яну не госпитализируют: как сказали врачи, в лёгких чисто. Я не совсем понимаю, что это означает, но повторюсь, я доверяю ребятам в белых халатах.

Убедившись, что температура пошла на спад, и оставив обойный рулон с рекомендациями, бригада уезжает.

Устало усаживаюсь у Яны в ногах, обхватываю теплые стопы. Откидываю голову на спинку дивана и прикрываю глаза. У меня нервное истощение.

Краем уха слышу мотор. С трудом поднимаю веко и вижу блохастого, пристроившего свою наглую морду рядом с Яниным лицом. Эта картинка успокаивает. И я, кажется, успокаиваюсь…

— Мммм… — бодрый стон пробуждает.

Промаргиваюсь и растираю лицо ладонями, стараясь взбодриться. Встряхиваю головой и смотрю на Яну: откинув одеяло, девчонка лениво крутится.

— Ян, Яна, — осторожно зову, слегла наклонившись вперед. — Ты меня слышишь?

Блохастый вытягивает шею и заспанными глазами поглядывает то на меня, то на Яну.

— Ты как? — тянусь рукой и трогаю лоб. Он еле теплый. Облегченно выдыхаю.

— Ммм… Миронов, сгинь, — взмахивает неопределенно в воздухе рукой, будто избавляясь от навязчивого видения. — Дай мне умереть без твоего присутствия, — сипит.

Усмехаюсь.

— Еще чего, Решетникова. Я тебя буду мучать еще долго и счастливо, — мой веселый тон лишь побочка внутреннего психоза.

— Я столько не проживу, — шепчут ее бледные сухие губы.

— Ничего. На этот случай я знаю отличное средство. Сушеный горох. Мне как-то одна хитрая знахарка пыталась впарить.

Глаза девушки резко распахиваются. Блохастый шугается и с испуганным визгом спрыгивает на пол, потягивая тощее тело.

— Ты? — увидев меня, замирает. Янка смотрит на меня словно не верит в то, что действительно видит меня.

— Я, — улыбаюсь. — Как самочувствие? Пить будешь?

Отупело хлопает глазами. На голове небрежный стог сена, а на груди надпись «Доцент тупой» вполне себе уместна.

— Как ты… Что ты тут делаешь? — нахмурив брови, с трудом произносит. Яна обхватывает горло и болезненно морщится.

— Спасаю тебя. Добрый доктор Айболит всех излечит, исцелит… слышала?

— Ммм… — недоверчиво тянет, не впечатлившись моим красноречием.

Откидывается на подушку.

Я вижу, что ей лучше. По крайней мере ее не сжигает температура.

Лезу к ней. Укладываюсь рядом.

— Янаа-а, — зову. Глаза девушки закрыты, руки вытянуты вдоль тела. — Что у тебя сейчас болит?

Янка медленно поворачивает ко мне голову и блуждает по моему лицу устало, но не равнодушно. Скорее обиженно.

— Ты зачем притащился? — спрашивает, глядя в глаза, шепотом.

— Я же сказал. Спасаю…

— А меня не надо спасать, — отворачивается и смотрит вперед. — Может быть я не хочу, чтобы меня спасали.

Это прозвучало так по-детски мило, что я придвигаюсь теснее и впиваюсь носом в ее сбившиеся растрепанные волосы, вдыхая их не ароматный, но родной запах.

— А кто мне будет порчу снимать от бесплодия и венца безбрачия? — спрашиваю, осторожно кусая мочку сладкого ушка.

Слабый хохоток подсказывает, что лед тронулся. Да и в целом Янка — не истеричная особа, выносящая мозг. Она проста и естественна. И это нехило подкупает.

— А у вас, Илья Иванович, запущенный и хронический случай. Вам уже ничего не поможет, — поворачивает ко мне голову и хитро улыбается.

Провожу пальцем по бледной щечке. Яна довольно прикрывает мутные глаза, а мне так кайфово, что самому хочется заболеть и валяться с ней рядом.

— Давай мириться? — протягиваю ей мизинец.

Яна поднимает веки и смотрит удивлённо на вытянутый палец.

— А мы разве ругались? Просто я тебя обманула, а ты всем в группе растрепал о нашем личном. Всего-то. Пустяки.

Дерьмо. Согласен.

— Извини, — поджав губы, шепчу. — Я… знаю, это не аргумент, но я злился на тебя.

— А сейчас?

— Сейчас тоже, — говорю ласково и убираю тонкую светлую прядь с лица. Задерживаю руку у ушка. Обвожу раковину подушечкой пальца: кожа нежная, розовая, мягкая. Янкины глаза вспыхивают, и это так красиво, словно на озеро упал солнечный луч. — За то, что напугала меня.

На мое бедро плюхается нога. Закинув конечность, Янка вжимается в меня с особой тщательностью, прижимаясь щекой к груди.

— Извини. Я больше так не буду, — теплые губы касаются рубашки.

— Уж постарайся, — целую в макушку. — Мир?

— Дружба, жвачка, — смешливым голосом шепчет Янка.

Приподнимаю бледное лицо за подбородок и впиваюсь в сухие губы, закрепляя наше перемирие глубоким поцелуем.

— Илья, заразишься, — переживает моя маленькая ведьмочка, отстраняясь.

— Офигенно, — расплываюсь в широкой улыбке. Довольный как слоняра. — Я знаешь какой капризный, когда болею. Будешь меня лечить? Сырники там всякие готовить, оладушки? — поигрываю бровями.

— Обойдешься, — закатывает глаза, улыбается.

— Ооо, коза, вижу тебе полегчало, — встряхиваю браслетом наручных часов и смотрю на время. — Так, давай командуй, где у тебя сумка или чемодан. Возьмем самое необходимое, — вскакиваю с дивана, наступив блохастому на хвост. Тот шипит и скалит зубы, но я мысленно ему обещаю, что это только начало. Паршивец ответит за каждую испорченную вещь.

— Не поняла, — приподнимается на локте, впиваясь вопросительным взглядом в мое лицо. — Зачем тебе чемодан? — хрипит.

— Не мне, а тебе. В восемь приедет медсестра колоть второй антибиотик. Сейчас отвезу тебя домой, — рыскаю по комнате, пытаясь среди барахла отыскать что-то похожее на дорожную сумку, — а сам сгоняю до аптеки.

Яна закашливается:

— К себе домой? — недоверчиво спрашивает.

— К нам, — киваю. — Тебе чай сделать?

— Илья, — болезненно сглатывает. — Ты… — вижу, что слова ей даются с трудом, принося массу неприятных ощущений. Хочу разделить с ней эту боль, но больше забрать. — Ты хочешь, чтобы…

— Я хочу о тебе заботиться, — сажусь рядом с Яной и беру в руку теплую ладошку. Целую один пальчик, — … каждый день, — целую второй, — … каждую ночь, — целую третий. — Хочу видеть тебя рядом с собой, — прикасаюсь губами к безымянному, — хочу быть рядом с тобой, — целую крохотный мизинчик. Я не оставлю её в этом бардаке. Идти на поправку будет эффективнее и быстрее, когда из окон не будет сквозить, а адский диван прекратит приносить нечеловеческие муки. — И да, я хочу, чтобы ты жила со мной.

Янка закашливается и смущенно опускает лицо, становясь невозможно очаровательной.

— Илья… я не смогу… наверное, — жмется. Меня пригвождает к спинке дивана. Вот сейчас не понял. — Я не брошу Степана Васильевича, — поясняет, замечая мое замешательство.

— Это еще кто такой? — недоверчиво интересуюсь.

— Это мой кот.

Поворачиваю голову в сторону облезлой наглой морды.

Степан Васильевич? Серьезно?

Вот этот кусок плешивой шерсти? Не жирно ли?

Тот сидит, высокомерно задрав рожу, мол, да, Степан Васильевич — это я, а кто не согласен — пусть идет лесом.

Усмехаюсь.

Обзаводиться живностью я не планировал. Тем более таким пакостным существом, нагло и целенаправленно портящим мои вещи.

Тащить этого заморыша к себе в квартиру? Извольте.

— Что-нибудь придумаем, — цежу сквозь зубы. Бросаю взгляд на черного, демонстративно обещая ему место в приюте. Для агрессивных и неуравновешенных.

— Правда? — Янка подскакивает с постели, словно не она несколькими часами ранее умирала. Активно усаживается на колени и обвивает мою шею руками, а живот — ногами, переплетая их сзади в щиколотках. Дождавшись моего кивка, благодарно пищит и целует. — Степан Васильевич, — отстранившись, оборачивается к кошакену, — не подглядывайте. Идите, собирайте вещи, — командует.

Мяукнув с отвращением, блохастый по-царски от бедра вышагивает в сторону запертой двери, смежной с зальной комнатой.

Как только жертва энуреза скрывается из вида, Янка набрасывается на мои губы и валит на спину. Осыпает поцелуями, щекоча дыханием лицо.

Че ж так хорошо-то, а!?