Женщины в жизни Владимира Высоцкого. «Ходил в меня влюбленный весь слабый женский пол…»

«Не лучше ль умереть вдвоем в миг подлинного счастья!..»

Как раз в то время на жизненном горизонте Высоцкого уже отчетливо замаячило кино, сыгравшее немалую роль в его биографии. И не только творческой. По всем параметрам, кроме роста, он был, конечно, настоящим Партнером, мужественным героем-любовником, хотя подобного амплуа в советском кинематографе как бы не существовало, но подразумевалось. Как правило, киноперсонажей Высоцкого практически всегда сопровождали романтические истории или хотя бы намек на них. И вряд ли это было случайным. Режиссеры всегда понимали выигрышность присутствия в кадре рядом с Высоцким женщины-партнерши. И лирическая линия выстраивалась сначала в сценариях (или они дописывалась по ходу дела), а затем и в кинолентах. «Увольнение на берег», «Короткие встречи», «Служили два товарища», «Опасные гастроли», «Хозяин тайги», «Интервенция», «Четвертый», «Единственная», «Арап Петра Великого…», предельно чувственные «Маленькие трагедии»… Конечно-конечно, далеко не всегда любовная интрига составляла фабулу картины, но необходимость нахождения представительницы слабого пола в сценах с Высоцким авторы ощущали. Даже в суровом «Месте встречи…» или «Вертикали», или в провальной «Стряпухе» потребность в легком флирте или намеке на него существовала. И два полюса — женственность и мужественность — работали на зрителя, будоражили фантазию и заставляли порой додумывать сюжет, гадать, а что же там осталось за кадром…

Сегодня практически все его бывшие партнерши с нежностью вспоминают о совместных съемках с Высоцким, начиная с самой первой — Татьяны Конюховой, одной из самых ярких звезд советского кино той эпохи. Чтобы молодым читателям было проще представить масштаб ее популярности в те годы, достаточно вспомнить кадры кинофильма «Москва слезам не верит», с документальной точностью воспроизводящие открытие столичного кинофестиваля. Вспомните, с каким восторгом встречала толпа киноманов кумира 1950-х: «Умираю, Конюхова!..» Ведь тогда за роскошными плечами Татьяны уже были такие, как сейчас говорят, культовые ленты — «Майская ночь, или Утопленница», «Доброе утро», «Первые радости», «Необыкновенное лето»… Студент-первокурсник Высоцкий в 1956 году, кстати, присутствовал на съемках фильма «Разные судьбы», где играла красавица Танюша Конюхова.

Ни о каком знакомстве тогда, естественно, и речи быть не могло.

Как рассказывает актриса, юный Высоцкий в фильме «Карьера Димы Горина» поначалу панически робел перед ней, живой знаменитостью, страшно смущался и оттого непрерывно острил. Кроме того, Конюхова была на семь лет старше Владимира, что в том их возрасте представляло разницу весьма существенную, почти катастрофическую, заставлявшую держаться на расстоянии. Ну и наконец главное: в экспедиции под Ужгородом на съемках истории о незадачливом бухгалтере Горине Татьяна Георгиевна неожиданно для себя обнаружила, что находится в интересном положении. Ее мужем в то время был знаменитый копьеметатель, олимпиец, заслуженный мастер спорта, будущий крупный ученый Владимир Кузнецов.

Так что романтических отношений у Конюховой с Высоцким тогда не было и быть не могло. Проницательный критик Виталий Вульф, оценивая личность Конюховой, недаром загадочно обронил: «Доступная и недосягаемая». Но взаимная симпатия, как признает Конюхова, все же присутствовала. Привыкнув, Высоцкий не раз зазывал ее в гости, говорил, что они с ребятами после съемок собираются, поют. Как-то раз в ответ на его очередное приглашение Татьяна Георгиевна, воспитанная на классике, заявила назойливому кавалеру: «Вы знаете, Володечка, я не очень люблю блатные песни». Он, увидела актриса, сжался, как от удара…

Сам Высоцкий с юмором вспоминал, как «на второй съемочный день моей жизни… я должен был приставать к Тане Конюховой. А я был тогда молодой, еще скромный. Но это не значит, что я сейчас… Я тоже сейчас скромный очень. Это я к тому, что я раньше тоже был скромным… Я режиссеру говорю: «Я не буду, я ее так уважаю, она такая известная актриса. Как это я буду пытаться ее обнять? Может, что-нибудь я другое сделаю? Как-то все это мне…» Он говорит: «Да брось ты дурака валять… Ты — взрослый человек. Читал сценарий? Что ты, в конце концов?!» Я говорю: «Ну не могу. Ну серьезно, не лежит душа у меня. Может быть, я ей что-нибудь скажу лучше?» Мне Таня Конюхова говорит: «Да ну, перестань, Володя! Ну, смелее! Ну что ты?» Я долго отнекивался, наконец согласился. И это было очень приятно» (выступление в ЦДК Усть-Каменогорска 14 октября 1970 года. — Ю.С.).

Встречаясь тогда же со студентами Усть-Каменогорского строительно-дорожного института, скромный исполнитель роли Софрона дополнил этот рассказ некоторыми живописными деталями: «А когда я ее пытался обнять, это все видел в маленькое окошко Дима Горин. И когда остановилась машина, он… намотав предварительно кепку на кулак, должен был бить меня в челюсть. Теперь начинается самое страшное. В кино — это самый реалистический вид искусства — все должно делаться по-настоящему. Экран большой, лицо громадное — метра три величиной. И поэтому, если вы не донесете кулак до лица — сразу видно… Так вот, все делается по-настоящему и не один раз, а по много дублей подряд. Эту сцену мы снимали девять дублей подряд, потому что шел дождь, и все время у оператора был брак…»

На другом своем выступлении, уже в Киеве (24 сентября 1971), Высоцкий уточнял: «…я поиграл сначала людей, которые все время приставали к девушкам почему-то… А потом настает возмездие!.. Там нельзя обмануть, поэтому я действовал по Евангелию — подставлял другую щеку, чтобы не распухала одна сторона больше другой».

Потом судьба развела Конюхову и Высоцкого в разные-разные стороны. Лет эдак на пятнадцать. Но при мимолетных встречах они неизменно с искренней симпатией друг к другу относились, по-доброму общались.

В последний раз встретились случайно, на бегу, в 1980-м в Останкинском телецентре. При нечаянной встрече Конюхова вскрикнула: «Володечка! Он поворачивается. А я на высоких каблуках, так повыше ростом, а он мне показался таким маленьким, щупленьким, худеньким, цвет лица меня поразил, землистожелтого какого-то цвета… И в его глазах засветились вот такие огоньки, засверкали: «Моя маленькая!», и пошел так с распростертыми объятиями, мы так обнялись… а в это время меня за шиворот уже тянут: давай, Таня, опаздываем! А я к нему: Володечка, Володечка, будь счастлив, дорогой, я тебя так люблю, я тебя так люблю!» И я этими словами я убежала…»

Да, едва не упустил одну любопытную деталь. В свое время Конюхова долго и упорно отказывалась от главной женской роли в фильме «Вертикаль», которую в итоге сыграла другая несостоявшася симпатия Высоцкого — Лариса Лужина.

В 1961 году, случился молниеносный, как и многое другое в жизни Высоцкого, роман с Людмилой Абрамовой, будущей матерью двух его сыновей. История их знакомства и последующих отношений достаточно хорошо известна. Но все же позволю себе напомнить ее основные вехи.

Многоопытная Анна Давыдовна Тубеншляк, работавшая вторым режиссером ленфильмовской картины «713-й просит посадку», из Питера приехала в Москву в поисках будущих исполнителей. Просматривала картотеки на студиях, ходила по театрам. В Пушкинском обратила внимание на молодого актера: «У него было очень любопытное, неординарное лицо». Познакомились, обменялись номерами телефонов, условились о будущих пробах. Хотя тогдашний мэтр кино и театра Борис Чирков довольно скептически отнесся к ее выбору: смотри, Аня, натерпишься с ним, хотя парень и одаренный[88].

Но Анна Давыдовна была упряма и все же отстояла свой выбор. Не подвела — летом Высоцкий был вызван на пробы в Питер. А осенью — на съемки. Такое событие, естественно, друзья отметили дома у Гарика Кохановского. Аркадий Свидерский добыл для Володи денег на поездку. После застолья приятели отправились на Ленинградский вокзал провожать Володю в киноэкспедицию. На вокзале Михаил Туманишвили в окне вагона заметил красивую молодую женщину. Толкнул локтем приятеля: смотри! Стоявшая рядом Тубеншляк сообщила ребятам, что это тоже актриса, Люся Абрамова, будет сниматься в этом же фильме вместо отказавшейся от роли Нинели Мышковой. Миша взял да и ляпнул в шутку: «Ты смотри, Володя, чтобы эту девочку из Ленинграда обязательно привез!»

Впрочем, Люся, девушка гордая и независимая, к знакам внимания давно привыкшая, не заинтересовалась подвыпившей компанией. И в своих позднейших воспоминаниях зафиксировала: «Если верить тому, что Володя видел меня на вокзале в Москве и запомнил, — он-то знал… А я не знала»[89].

Как рассказывал Свидерский, дальнейшие события на вокзале развивались по стандартному сценарию. Кохановский рванул в вокзальный буфет за «посошком». Пока гонец отсутствовал, в купе травили анкедоты, появилась гитара. А Кохановский все задерживался неведомо где все дольше. Аркадий выглянул в коридор, вышел в тамбур, и тут проводница его «успокоила»: «Милок, да мы уж полчаса как едем…»

Впервые увидев Люсю на съемочной площадке, режиссер-постановщик фильма Григорий Никулин сразу понял: Люся — то, что нужно! Он вспоминает: «Была необыкновенно красивой — с огромными, от переносицы до ушей, серо-голубыми глазами…»[90]

Молодая, изящная, со сногсшибательной внешностью начинающая актриса, признанная «мисс ВГИК» мгновенно попала в поле зрения околокиношных ленинградских сердцеедов. Вокруг нее тотчас образовался круг «постоянных друзей-поклонников» — драматург Александр Володин (впоследствии нежно полюбивший песенное творчество Высоцкого), художник Гера Левкович, молодой питерский актер Карасев… Они понимали толк в женской красоте, были галантными, остроумными и… нищими.

11 сентября 1961 года, просадив последние деньги в «восточном» зале ресторана в «Европейской», кавалеры поздним вечером проводили свою московскую гостью на окраину города, до гостиницы «Выборгская», опаздывая на последний перед разводом невских мостов трамвай. У каждого оставалось как раз по три копейки на брата…

У входа в гостиницу Людмила увидела перед собой хорошо подвыпившего человека. «И пока я думала, как обойти его стороной, — он попросил у меня денег, чтобы уладить скандал в ресторане. У Володи была ссадина на голове, и, несмотря на холодный, дождливый ленинградский вечер, — он был в расстегнутой рубашке с оторванными пуговицами. Я как-то сразу поняла, что этому человеку надо помочь…» Абрамова обратилась к администраторше гостиницы — та сварливо отказала, мол, дашь денег, а потом ищи-свищи. Обратилась к знакомым по киногруппе — все на бобах… У самого состоятельного актера Левика Круглого в кармане оказалась одна-единственная трешка… У Кости Худякова тоже. Тогда Люся решительно сняла со своего пальца золотой с аметистом перстень (бабушкин, фамильный!) и отдала страдальцу. Тот отнес перстень ресторанному мэтру, предупредив, что завтра непременно выкупит.

Люся удалилась к себе в номер на третий этаж, переполненная собственным благородством и чувством выполненного долга. А вскоре раздался стук в дверь, и в номер ввалился бывший потерпевший, вооруженный гитарой и бутылкой коньяка. «Сдача», — пояснил он.

«Потом Володя мне пел. И даже чужую песенку «Вышла я, да ножкой топнула», которую Жаров в фильме «Путевка в жизнь» пел как шутливую, он пел как трагическую, на последнем пределе. Еще секунда — и он умрет. Я видела гениальных актеров уже… Круг общения был такой, что я, еще ничего не зная о Володе, смогла понять: это что-то совершенно необыкновенное… Этот человек может немыслимое, непредсказуемое, запредельное…»[91]

Далее «жертва ресторанного скандала» предложила своей спасительнице руку и сердце. И им не захотелось расставаться.

Она даже не думала спросить его, кто он такой и откуда. Когда утром они вместе вышли из гостиницы, оказалось, что им по пути. Приехали, подошли к проходной киностудии, одновременно достали пропуска. Он удивленно спросил, из какой она группы. Люся ответила — и Высоцкий остановился как вкопанный. У нее тоже был легкий шок…

Вечером Люсино кольцо было выкуплено и возвращено на изящный палец законной владелицы.

Вскоре в киногруппе их роман ни для кого не был секретом. Они поселились в одном номере. В свободное время гуляли по городу. С аппетитом поглощали «кривые пончики» в ближайшей «Пончиковой». «Кривыми» местные кулинары окрестили некондиционные, продававшиеся за полцены. В другом заведении, классом повыше, защищая честь своей дамы сердца, Высоцкий буквально летал по ресторанному залу, расшвыривая ненавистных соперников. А восхищенные музыканты стояли на сцене и аплодировали. Победителю схватки был выставлен весьма приличный по тем годам обед.

«Люду он очень ревновал, — вспоминает Г. Никулин. — К любому. А выражалось все это в том, что он был жесток. Если он видел, что она не так на кого-то посмотрела или не то сказала… Володя был парень жестковатый, он мог ей и врезать»[92]

В киногруппе им покровительствовали. Выдающийся питерский актер Ефим Копелян, сдружившийся на съемках «713-го…» с Высоцким, проводил молодую пару на спектакли в БДТ. И из-за кулис они любовались «Скованными одной цепью». Консультант фильма — летчик Спартак Гриневич несколько раз брал их с собой, когда летал из Ленинграда в Москву, пряча влюбленную парочку в кабине экипажа.

А потом Толян Утевский нежданно-негаданно получил от друга телеграмму из Питера: «Срочно приезжай. Женюсь на самой красивой актрисе Советского Союза». Люся долго пребывала в неведении, откуда, как снег на голову, в Ленинграде объявился некто Утевский, которого Володя представил ей как своего старшего брата.

Хотя далеко не все шло гладко, без сбоев. Особенно когда Люся отсутствовала в Ленинграде. Тогда в гостиничном номере собирались друзья-приятели — неутомимые Игорь Пушкарев, актер театра имени Пушкина Саша Стрельников, которые снимались тут же, на «Ленфильме» в так и несостоявшемся фильме «Самый первый», и, естественно, Высоцкий. Болтали, пели, пили… Одна из таких посиделок особенно запомнилась Пушкареву — «день открытия XXII съезда КПСС. Потому что накануне вечером я в милицию угодил…» Пушкареву нужно было задержаться на съемках. «Девочки, естественно, должны были подъехать». Словом, когда «самый первый» появился в номере, его ждала удручающая картина: «Сквозняк! Фрамуга открыта. На столе — принесенная из ресторана еда в железных тарелочках: сардельки, горошек, еще что-то. Водка. Володя сидит в кресле, глаз у него зеленый и стеклянный — он всегда становился таким, когда Володя сильно пьянел. Смотрит он этим стеклянным глазом на меня, не мигая. Я понял: спит! Сашка пытается забраться на кровать… Подхожу к столу, наливаю водяру в «станкач»… беру сардельку. Только начал пить — скрип двери…» В общем, в номере появились администраторша и дежурная по этажу в сопровождении милиционеров. Пушкарева взяли под локотки и препроводили в участок. Оказалось, что в ожидании приятеля и дам Высоцкий и Стрельников несколько перестарались со спиртным. И разобидевшись на запаздывающих, стали швырять в окошко «лишние» тарелки. Бросали метко — как раз «на головы беспечных…» горожан.

Когда все разъяснилось, Пушкарева отпустили восвояси, тот вернулся в гостиницу.

Закончилось все прозаически: «Высоцкий и Стрельников как ни в чем не бывало сидят за столом, водку разливают по стаканам. Володя оборачивается: «…твою мать, где ты ходишь! Мы тебя два с половиной часа ждали! Где ты ходишь, б…?! Рассказываю, как дело было, а они мне не верят!.. После этого случая администрация долго не селила киношников в гостинице…»[93] Были, были, были… Действительно, ошибки.

После затянувшихся съемок в Москву Люся и Владимир возвращались уже вместе. Люсина двоюродная сестра — литератор и киносценарист Елена Щербиновская — рассказывала, как она пришла к ней на Беговую, в двухкомнатную квартирку, в которой обитало сразу три поколения Абрамовых — дедушка с бабушкой, сестра бабушки Аллочка, мама и, собственно, любимая дочь. Отец Владимир Аркадьевич, работавший главным редактором издательства «Химия», чаще жил у своей тяжелобольной матери.

У Люси был выгороженный уголок — нечто вроде своей «комнаты», в которой Елена и познакомилась с Высоцким. «Он держался очень просто, одет был бедно: старенький свитер, простенький пиджачок. Он играл на гитаре и пел «Вагончик тронется…» Пел здорово — мурашки по коже! Общаться с ним оказалось сразу очень легко, так, словно давно уже мы знакомы. Я поняла, что этот человек очень дорог моей сестре, и это с первой же встречи определило мое к нему отношение… Говорил простым, отнюдь не литературным языком, казался немного грубоватым, чем поначалу шокировал нашу «профессорскую» семью»[94].

Впрочем, Елена Владимировна совершенно напрасно иронизировала над своими родственниками. Дед их действительно был профессором, известным специалистом в области энтомологии, заведовал лабораторией по защите растений от вредителей в институте в Луговой. Одновременно он слыл большим знатоком и поклонником восточной культуры, самостоятельно переводил с фарси. Его жена, то бишь Люсина бабушка Евгения Евгеньевна Абрамова (кстати, единственная из всей семьи сразу и безоговорочно принявшая и понявшая Владимира), занималась переводом стихов Киплинга, наизусть читала внучкам запрещенного в ту пору Николая Гумилева…

Но в том, что приняли Высоцкого в семье Абрамовых, мягко говоря, прохладно, Щербиновская абсолютно права. Это подтверждает и сама Людмила Владимировна: «Может быть, у них было какое-то тщеславие: я — студентка, снимаюсь в главной роли! Может быть, они ждали чего-нибудь необыкновенного… Человек высокого роста, в шикарном костюме придет с цветами и сделает препозицию насчет их дорогого дитя…»

С другой стороны, Володина мать Нина Максимовна поначалу к появлению Людмилы отнеслась тоже весьма сдержанно. Хотя и признавала: «Действительно, она была красива». Но были и сдерживающие моменты — Володя ведь официально был все еще женат на Изе…[95]

В «довысоцкой» биографии Люси, кстати, тоже имелся кое-какой супружеский опыт. Пережив стресс после пылкой девичьей влюбленности, она в 10-м классе ушла из дома, перешла учиться в вечернюю школу, стала подрабатывать во МХАТе и сняла комнату. От одиночества и безысходности позволила влюбиться в себя сыну хозяйки квартиры. Тот был немного старше, непременным завсегдатаем богемных вечеринок, атмосфера которых и помогла вскружить голову романтичной Люсе. В восемнадцать она вышла за него замуж. Впрочем, этот их союз продлился недолго. Спустя три года она оставила мужа — и ушла. Но разводиться оба не спешили, отметка в паспорте им не мешала — никто из них не собирался обременять себя новыми брачными узами. Так что в том, что Владимиру Семеновичу в будущем пришлось усыновлять своих собственных сыновей, не только его вина. Только в 62-м, когда Людмила уже ждала Аркашу, с Дальнего Востока после долгой путины в столице наконец объявился ее бывший муж, и они быстро и спокойно развелись.

Народонаселения на Беговой все прибавлялось — через два года после Аркадия на свет появился еще один сын — Никита. В общем, условия жизни тут стали хуже, чем в общежитии. Потому молодые начали жить как бы на два дома — то в квартире Абрамовых, то у Нины Максимовны, получившей, в конце концов, отдельную квартиру в Черемушках, на улице Шверника (позже Телевидения). Осенью 1965-го они окончательно переехали к ней, оформив, как требовалось, свои официальные отношения. Даже свадьба была. Нешумная, в общем-то, и не очень многочисленная. «Вышли из театра Маяковского, где играли и репетировали «Героя нашего времени», сели в три такси, и… в узковатой комнате, — припоминал Вениамин Смехов на концерте в Новосибирском академгородке 17 января 1981 года, — сбив стол и тумбочки, отметили брачный союз… Человек двадцать было, и очень весело сидели. Сева Абулов пел «Кавалергардов» Юлия Кима, Володя гордо сиял. Коля Губенко пел «Течет реченька», Володя громко восторгался. Пели вместе, острили, анекдотили, а потом — пел сам поэт, приза-крыв глаза, с какой-то строчкой уходя в никуда, в туннель какой-то… Меня прошибла песня «А счетчик щелкает…»

«Было, — утверждал дружка со стороны жениха Игорь Кохановский, — человек пятнадцать. Из театра только Коля Губенко. Он так исполнил «Течет речечка по песочечку», что потряс даже жениха…»[96]Можно вспомнить еще одну гостью — Галину Польских. Недавно она с горечью сожалела: «С кем хотелось бы общаться, тех уж нет в живых. Я дружила с семьей Высоцких, с Шукшиным. Первая (? — Ю.С.) жена Высоцкого — Люся была моей однокурсницей. Я была на их свадьбе…» Трагически погибший первый муж Галины, кинорежиссер Файк Гасанов, «иногда приводил Володю к ним в дом: он записывал на бобины его первые песни…»[97]

Людмилу Абрамову по-доброму вспоминает еще одна ее однокурсница Светлана Светличная: «Мы звали ее «мамой». Она была самая умная, очень красивая и очень терпимая… Она учила нас этикету, давала какие-то советы. Она знала, что мы голодные… приезжала к нам в общежитие с полной сумкой продуктов. Были в Москве такие калачи, и Люда любила их, и мы все…»

Тогда, в середине 60-х, рассказывала Людмила Владимировна Абрамова, в их доме частенько бывали сблизившиеся на съемках фильма «Я родом из детства» друзья — сценарист Геннадий Шпаликов, режиссер Виктор Туров, захаживал писатель-фантаст Аркадий Стругацкий, ночевал бездомный актер Николай Губенко. Художник Борис Диодоров отчетливо помнит, что разносторонне одаренный Шпаликов для всех неожиданно тоже увлекся рисованием и даже сделал портрет Людмилы Абрамовой… Высоцкий с удовольствием общался и с Люсиными институтскими друзьями — Игорем Ясуловичем, Валерой Носиком, Женей Харитоновым… Курс у Люси был замечательный, особенно ребята с соседнего отделения — режиссерского.

Словом, двери для друзей были открыты. Но, как признавался сам поэт, «как нас дома ни грей, не хватает всегда новых встреч нам и новых друзей…».

Гастролируя сибирско-азиатскими маршрутами с театром миниатюр Владимира Полякова, Высоцкий шлет клятвенную эпистолу жене (пока гражданской, правда), заверяя ее в своем безусловном благонравии: «Я — отшельник, послушник, монах. Нет! Просто я — отец Сергий. Пальца, правда, не отрубил — не из-за кого… Недавно принято было решение порадовать наших бабов 8-го марта капустником… Там есть такая песня:

«Семья, — считает Игорь Пушкарев, — не мешала ему продолжать вольную жизнь… Как мне говорили некоторые женщины, Володя был очень темпераментным мужчиной. Когда они с Люсей только начали жить вместе, он очень часто у знакомых ночевал…»[99]

Конечно, не только «новых встреч и новых друзей» не хватало в те годы Высоцкому. Не случайно же он признавался: «Все нас из дому гонят дела, дела, дела…» Катастрофически не хватало денег. Поэтому он хватался за любое предложение подзаработать. Ездил с концертными бригадами, соглашался на любую, даже самую малюсенькую роль. Карина Диодорова (тогда еще Филиппова) помнит, как он пытался вести где-то на стороне самодеятельный театральный кружок за какие-то жалкие гроши. Но долго не продержался — бросил…

В письмах к Люсе то и дело проскальзывают строки: «Завтра 3 спектакля. Гоним рубли — разоряем Мосэстраду…», «…Артисты все про деньги и про налоги, и про кто сколько получит…», «Сегодня у меня 2 спектакля и 2 спектакля-концерта (есть у нас и такое). Читаю «Клопа» и тут же взмокший бегу в другой театр на «Хвостики» и так утром и вечером…», «…пока моя ставка 16 р. 50 к., а в месяц 130 р., т. к. договор аккордный и 20 процентов получу только в конце…», «Совсем нет денег. Гостиницу мне не оплачивают полностью, и я доплачиваю руль с чем-то. Уже много набежало…», «Сегодня вышлю тебе 40 р., т. к. 35 Радомыла (театральный режиссер Радомысленский. — Ю.С.) выгрызает. Он думает, что мы тут миллионеры и требует проценты…», «Вчера нам дали по 5 рублей квартирных…», «Пожалуйста, отдай маме мои 2 пары ботинок, пусть отдаст починить, а то ходить совсем не в чем. Пальто мне дает Толя, так что с этим все хорошо, а ботинок Толя не дает, у Толи нет ботинок, у него только пальто, и это плохо!..», «Деньги я передал, ты их, наверное, получила. Если мало, прости, больше нет…», «Почему, интересно, из Минска не шлют постановочных? А? Безденежье, лапа, это плохо, но это временно…»[100]

Верный друг и «милый дедушка Левон Суреныч» Кочарян прилагает максимум изобретательности, чтобы пристроить своего юного горемычного друга в картины, где работал сам, или в фильмы своих друзей. Так Владимир оказался, например, на съемках фильма «Увольнение на берег». Мужская компания в киногруппе подобралась подходящая: сам Кочарян, естественно, Лева Прыгунов, Володя Трещалов, Игорь Пушкарев…

А вот с женской половиной были проблемы. Роль главной героини досталась кавказской красавице Ариадне Шенгелая. Уже тогда, в начале 60-х, она была уже довольно известной артисткой, лауреатом Всесоюзного кинофестиваля и пр. Так что на начинающих партнеров смотрела, мягко говоря, свысока. Впрочем, невнимание и капризы Ариадны Высоцкого пусть даже немного и задевали, но не слишком. Тем более что его как раз всецело поглотило песенное творчество. Там, в Севастополе, в номере у Левы Кочаряна он с утра до вечера записывал песни на магнитофон. Свои и чужие. Какая там Ариадна?..

Жена Кочаряна Инна, выбравшись на съемки, обнаружила на магнитофоне мужа «целый комплект песен…»[101].

Со «Штрафного удара» в биографии Владимира Высоцкого наступил довольно-таки продолжительный «казахстанский» период. Актерская группа на съемках в Медео подобралась замечательная, многократно проверенная — сам Михаил Иванович Пуговкин, старые знакомцы Володя Трещалов, Игорь Пушкарев… Среди «слабого женского пола» киногруппы выделялась много снимавшаяся в ту пору Лилия Алешникова. В эпизодах мелькала Лариса Лужина.

На натуру киноэкспедиция добиралась весело. «Во время съемок, — вспоминает младые годы Пушкарев, — мы с Володей дали шороху на весь Казахстан. Еще когда мы ехали в Алма-Ату, у меня украли чемодан. Ехать трое суток, а выпить не на что… Володя скомандовал: берем гитару и идем по вагонам — с песней «Я родственник Левы Толстого»… Взяли шапку, сняли свои красивые свитера и надели чего похуже — одолжили у костюмерши… Обошли с ним два вагона, на бутылку набрали. Кое-где нас еще и за стол приглашали, по рюмашке выпить. Эти деньги, конечно, быстро кончились… Из Москвы приезжает замдиректора и везет деньги для киногруппы. Негласно дана команда «вот этим субчикам»… выдать деньги в последнюю очередь. Накануне у нас с Володей был «званый ужин». Утром голова раскалывается. Вдруг я вижу, что Володя в коридоре у этого замдиректора возмущенно требует денег. Я подошел, а этот начальник меня отпихнул: «Что вы из себя героя кино строите!» «Ах ты…» — говорит Володя, выхватывает у меня из рук термос и как даст тому в лоб! Немая сцена. Только термос разбитыми стеклышками звенит… Короче говоря, группа нас бросила, до места съемок нам одним пришлось добираться пешком»[102].

Из Алма-Аты Высоцкий чистосердечно, но без указания имен, сообщает жене: «У нас двое отстали, а потом догоняли поезд на ручной дрезине»[103].

Сценарист и режиссер киностудии «Казахфильм» Анатолий Галиев довольно откровенно описывает легкомысленную атмосферу, царившую в киноэкспедиции несостоявшегося фильма «По газонам не ходить» (начало 1963 года): «Жили актеры в гостинице «Казахстан»… Там же тогда жили девушки из ансамбля «Березка», приехавшие на гастроли. Дамскую часть нашей картины представляла актриса Тамара Кокова. В общем, ребятам там было хорошо… Володя иногда пел в номере гостиницы. Потом Пястолову (директор киностудии. — Ю.С.) доложили, что вообще в гостинице происходит «разврат и всякое непотребство», и он выражал свое недовольство. Но никто и ничего там остановить не мог: какой к чертям «разврат», когда рядом живут целый ансамбль «Березка» и молодые мужики?!.»[104]. Кокову как актрису сегодня вряд ли кто помнит, а ведь она в конце 1950-х — начале 1960-х годов была одной из наиболее успешных актрис, ее много снимали, особенно в картинах с «восточным колоритом». Но затем с ней случилась беда — попала в автокатастрофу. Тамара пережила несколько сложнейших операций, но это все равно не позволило ей вернуться на съемочную площадку. Наступило забвение…

Рассказывая о шалостях молодых лет болгарскому публицисту Л. Георгиеву, поэт Петр Вегин говорил: «Я познакомился с ним в 1964 году, когда по просьбе ученых города Дубна организовывал там вечер молодой поэзии и выставку наших художников-авангардистов… И тогда был первый, может быть, самый большой из его успехов. Я помню, он был этому очень рад…»[105]

Позже Вегин, вспоминая о той поре в автобиографическом романе «Опрокинутый Олимп», с нескрываемым восторгом рассказывая, как они, группа молодых, модных, вечно голодных поэтов и художников (Эрнст Неизвестный, Борис Жутовский, Юло Соостер, Юра Соболев, Янкилевский, Юрий Визбор, Юлий Ким — что ни имя — то ныне легенда!), вместе с журналистом газеты «Неделя» В. Шацковым были приглашены молодыми физиками в столицу ядерщиков — Дубну. Кто с картинами, кто — со стихами и песнями, кто — с прелестными подругами. С последними были Игорь Кохановский и, естественно, наш герой — Владимир Высоцкий. Перед поездкой Вегин горячо убеждал ребят: «И Понтекорво будет, и все остальные засекреченные! Дают два автобуса, гостиницу и жратву на два дня…» Поехали? Поехали!

После выступлений и теплых встреч всей компанией они лениво валялись на берегу неширокой тут Волги, купались, балагурили. Высоцкий и Гарик с диким ором и плеском топили в волжских волнах привезенных подружек. «Девки визжат, но им это жутко нравится…»[106]

Даром, что ли, кумир молодежи тех лет Василий Аксенов один из самых лучших своих рассказов так и назвал — «Жаль, что вас не было с нами…»?

Действительно, жаль.

Приключения Высоцкого преследовали по пятам. Или он сам их создавал? Взять хотя бы нелепую историю, которая случилась с Владимиром примерно в то же время и спустя десяток лет словно воплотилась в знаменитом рязановском фильме «Ирония судьбы». С некоторыми, правда, отклонениями от киносюжета. Но это уже детали.

Очарованный актрисами театра миниатюр Тамарой Витченко и ее подругой Рысиной, некий «морской волк» Илья, тогдашний начальник Калининградского порта, летом 64-го года оказывается в Москве. Естественно, находит одну из своих симпатий. Тамара приглашает Илью к себе домой. Как водится, посидели, выпили. «Где-то поздно ночью звонок, приходит парень… Мы сидим, выпиваем втроем, — вспоминал Илья. — Три часа ночи. Кто-то должен уйти. Мы ждем, кто это сделает. Она не провожает, не выгоняет никого… нам весело… но мы ждем друг от друга, кто уйдет. В конце концов, мы уходим вместе… Прощаемся, берем такси. Он уезжает в одну сторону, я — в противоположную. Через пять минут к ее подъезду подъезжают одновременно два такси. Выходит этот парень, выхожу я… Мы рассмеялись и опять поднимаемся вместе. И до 12 дня выпиваем. Этот парень был Володя Высоцкий… Он и тогда был с гитарой и пел…»

К этим воспоминаниям Валерий Золотухин добавляет: «Я помню Тамару Витченко — в нее был влюблен весь факультет музкомедии ГИТИСа, а может быть, и весь институт. Она была недосягаема, старше… и только сладко улыбалась и разрешала себя любить и восхищаться ею»[107]. Добавлю, что Тамара сыграла определенную роль в трудоустройстве Высоцкого в Театр миниатюр Полякова, и потом, зимой 1962 года, гастролировала вместе с будущим «шансонье всея Руси» по сибирским и уральским городам.

И много позже Тамара Алексеевна и ее муж Виктор Анисько, актеры театра имени Станиславского, поддерживали с Высоцким теплые самые дружеские отношения. Когда молодые супруги перебрались в новое общежитие на Смоленской набережной, Володя, как вспоминает Тамара, часто навещал их — и неизменно, в любое время года, с розами. Хотя с деньгами было не то что негусто — просто пусто. Был даже такой случай: приехав с розами для Тамары, он не мог расплатиться с таксистом и отдал ему свой шарф…

«Я был душой дурного общества…», — пел Высоцкий. Впрочем, эти строки вовсе не относились ни к Тамаре, ни, естественно, к Людмиле Гурченко. Людмила Марковна рассказывала: «Познакомились мы в 1962 году в шумной, разношерстной компании, в большой, красивой квартире, где хозяин устраивал вечера гастролеров-развлекателей. У меня был такой период жизни, когда в кино работы не было, а времени свободного было ого-го сколько. Куда только судьба не заносила. В той компании я уже отвыступала и числилась актрисой вчерашнего дня. Высоцкий приехал с гитарой в сопровождении нескольких друзей. Хоть я уже знала, что внешне он совсем не такой, каким его представляла, у меня все равно была надежда, что я подсмотрю в нем особенное. Нет. Было разочарование. Но недолгое. Потому что, как только он поздоровался со всеми и перебросился несколькими словами с хозяином, он тут же запел. Пел, что хотел сам. Пел беспрерывно. Казалось, для него главное — что его слушали. Слу-ша-ли! Впечатление было, как от разрыва снаряда. Да нет, если бы он не пел, он бы просто с ума сошел от внутренней взрывной энергии… Он не мог найти нужного равновесия из-за огромной внутренней непрекращающейся работы, когда нет сил (или времени?) посмотреть на себя со стороны. А вот так, будучи самим собой, — выпотрошенным, усталым, непарадным, — он, конечно же, рисковал многих разочаровать. Он все время был обращенным в себя и в то же время незащищенным, как на арене цирка. Чувствовал, что надо удивить, но одновременно понимал, что этого ему не простят… Тогда я попросила: «Но тот, кто раньше с нею был…» Потом его рвали во все стороны, что-то говорили, пожимали ему руки. Но были и лица равнодушные: «Ну и что тут такого?» О, сколько я видела таких лиц!..»

Потом она очень хорошо помнит душное московское лето 66-го года, нескончаемую гнусную очереди-щу в ресторан «Узбекистан», где она вместе с дочкой Машей, Высоцким и Севой Абдуловым собирались тихо-мирно посидеть. Но: «Меня уже на улицах не уз-навали, а Володю еще не знали в лицо… Он вел себя спокойно. Я же нервничала, дергалась: «Ужас, а? Хамство! Правда, Володя? Мы стоим, а они уже, смотри! Вот интересно, кто они?» Потом мы ели во дворике «Узбекистана» разные вкусные блюда… Через несколько дней Володя мне спел:

Послужила ли именно очередь в «Узбекистан» толчком к написанию этой песни, не убежден. Тем более что Людмила Абрамова в этой связи называла иной «вдохновляющий» адресок — южный город Сухуми. «Мы все время ходили нежрамши. Сколько бы мы не спускались в ресторан — столы накрыты, пустота абсолютная и никого не пускают… И на улице поесть негде…»[109] Хотя в те годы подобные истории случались на каждом шагу, «где, к сожаленью, навязчивый сервис…»

В поисках заработка молодой Высоцкий не раз предлагал популярным эстрадным исполнителям свои песни. Причем не только мужчинам-певцам, но и женщинам — Майе Кристалинской, Ларисе Мондрус… Но они неизменно отказывались.

Первой из тех, кто в конце концов отважился громко, с эстрады, спеть песни Высоцкого, была теперешняя неоспоримая примадонна отечественной эстрады Алла Борисовна Пугачева. Правда, сделала это с опозданием. Автор их уже не услышал.

«…Он всегда был для меня Владимиром Семеновичем, — вспоминала Пугачева, выступая на вечере в театре на Таганке 25 января 1991 года. — …Мы встречались в одном доме, у нашего общего знакомого. Я была тогда никто, так, девочка лет семнадцати. Я садилась за пианино, играла, Владимиру Семеновичу нравилось. Там бывали разные люди: космонавты бывали, ученые, Гагарин был… А я со всеми фотографировалась. Вот так вот хозяин в центре сидит, слева, скажем, Гагарин, справа — я. Или: хозяин в центре, Высоцкий слева, справа — я. И, поскольку я была никем, меня на всех фотографиях отрезал и… Теперь жалеют… Бывал в той компании и Боря Хмельницкий, и я даже стояла на этой сцене. В «Антимирах», как сейчас помню… Мы тогда крепко поддавали… И вот мы всей компанией приехали в театр. Любимова тогда не было… Нам не хотелось расставаться, и мы все вместе, как пришли, так и вышли на сцену…» По мнению многих знакомых Аллы Борисовны того периода, в Таганку она была просто влюблена, обаятельный молодой бонвиван Борис Хмельницкий по ее просьбам снабжал контрамарками, и она пересмотрела весь модный репертуар театра, щурясь в задних рядах (очки были уже выброшены в помойное ведро). С Высоцким, которого юная Пугачева просто боготворила, ее познакомил сотрудник Центра подготовки космонавтов Герман Соловьев. С тех пор она частенько заглядывала в гримерку к своему «Галилею», упрашивая его подыскать ей хоть какую-нибудь роль. Что касается выхода Пугачевой на таганскую сцену, то это было участие в массовке одного из спектаклей. Может быть, это были «Антимиры», может быть, какой-то другой. Просто будущая эстрадная дива походила перед зрителями по знаменитой сцене.

Анатолий Утыльев, коллега Соловьева, вспоминал один из эпизодов их бесшабашной молодости: «Однажды решили отдохнуть. Поехали на модный московский пляж Татарово. (Сейчас это пляж «номер три» в Серебряном бору.) Сидим, загораем, пиво пьем… Алла, Володя, Герман Соловьев и я. И вдруг из динамиков на весь пляж хриплый голос Высоцкого. «Видите, какой я знаменитый, весь пляж слушает!» — засмеялся Володя»[110]. Ребята еще подтрунивали: «Володь, а ты спой-ка в унисон с самим собой…»

Как считает Утыльев, романа между Высоцким и Пугачевой не было. Были просто друзьями. Хотя «она его, конечно, обожала. Но Володя внешне неброский был. Простоватое лицо. Алла же всю жизнь любила красивых мужиков…»[111]

Со временем их общая компания как-то распалась, точнее, трансформировалась, и Пугачева с Высоцким обменивались лишь взаимными шутливыми приветами.

Желание спеть его песни у Пугачевой всегда присутствовало. «Но ни одна песня не удавалась, — рассказывала певица. — Потому что настолько он индивидуален. Но вот две песни, которые я услышала, причем не в его исполнении, а в исполнении Марины Влади — «Бокал вина» и «Беда», — меня просто поразили и я очень хотела их спеть, и собиралась… Я собиралась их спеть где-то года три подряд: думала, думала, думала…»

Надо же было случиться такому роковому стечению обстоятельств. Как раз в ту трагическую ночь 25 июля 1980 года Пугачева с друзьями закончила репетировать «Беду». На следующий день должна была состояться премьера в Театре эстрады, на олимпийском концерте. И Алла Борисовна завелась: «Ну давайте позвоним ему сейчас, скажем…» «Я не знаю, что со мной творилось. Где-то в три часа ночи меня просто держали, как будто в меня дьявол вселился… Меня держали четверо человек, и один из них, Юрий Шахназаров, — тогда он у меня был руководителем ансамбля… Я говорила, что необходимо именно сейчас позвонить. А он: «Телефона у меня с собой нет…» Я говорю: «Ну, узнайте!..» — «Поздно сейчас, утром сообщим…» Я говорю: «Нет, сейчас!..». Говорят: «Ну, куда мы будем сообщать?.. Нет телефона… В три часа ночи неудобно…» Когда мне позвонил Юра на следующий день и сказал: «Алл…» — «Ты достал телефон?..» Он говорит: «Да, только звонить не надо…» Это, конечно, мистически-трагическая история… Если у вас есть желание встретить кого-то, скажем, автора, или встретиться с другом, приятелем, пока он жив и здоров, — не скупитесь на эти встречи, не скупитесь на любовь…»

В день похорон Высоцкого она вышла на сцену главного пресс-центра Олимпиады в черном траурном платье и начала свое выступление — «Я несла свою беду…»

Отвечая на вопросы об Алле Пугачевой, Высоцкий на выступлении в Ворошиловграде 25 января 1978 года высказался, как всегда, уважительно, но сдержанно: «Алла Пугачева, на мой взгляд, интересная очень актриса на сцене и интересная певица». Рассказывают, ему однажды прислали записку: «Владимир Семенович, Ваше творчество очень напоминает творчество Аллы Пугачевой…» Он прочитал, рассмеялся, затем читает дальше: «Так же, как она, вы откровенны со зрителями». Когда он дочитал до конца, то очень серьезно сказал:

— Я с вами не откровенен. Я говорю то, что вы хотите от меня услышать. Если бы я был с вами откровенен, то я не знаю, как бы вы отнеслись к этому…[112]

Почти через одиннадцать лет после смерти Высоцкого, в мае 1991 года, у Аллы Борисовны произошло одно мистическое «свидание» с умершим поэтом. Когда 31 мая в лондонской больнице появился на свет внук Пугачевой Никита, то он почему-то не заплакал, как это положено, а, внимательно прищурившись, стал разглядывать окруживших его людей. И молчал. Молодая бабушка всполошилась: «Что-то не так, надо что-то делать!» В этой нервной обстановке зять певицы Владимир Пресняков начал истерически хохотать, и вдруг услышал голос Владимира Высоцкого: «Желаю вам счастья в личной жизни!» Обернулся — и встретился глазами с напряженным взглядом тещи. Оказалось, она тоже слышала слова, произнесенные Высоцким…[113]

Кочуя из одной киноэкспедиции в другую, Высоцкий не забывает сообщать жене: «Я, лапа, ужасно положительный. Все спрашивают, что со мной, почему я серьезный. А я их не удостаиваю и пренебрегаю…» (Айзкраукле, Латвия, 18 июля 1964).

В другом, то ли шутя, то ли всерьез, признавался: «Глядя на всех встречающихся мне баб, я с ними не якшаюсь, чужаюсь их, и понимаю, лапочка, всю массу твоих достоинств и горжусь, что ты моя жена… Романов, повторяю, нет. Ни платонических, ни плотоядных. Мне очень трудно, но я терплю и настоятельно рекомендую тебе то же самое. По поводу твоего отдыха — поговорим в Москве. Я не думаю, что тебе было бы здесь лучше…» (Одесса, 9 августа 1967)

Когда у Владимира уже начал складываться более-менее устойчивый статус актера Театра драмы и комедии на Таганке, он начал получать стабильную ставку — 70 рублей. Впрочем, все они уходили на няньку, чтобы Люся «постоянно могла быть рядом с ним. Во-первых, я сама хотела постоянно быть рядом, а во-вторых, и Володя в этом нуждался. А иногда в этом был смысл и для театра: я хоть как-то гарантировала, что Володя будет на спектакле, не опоздает и не пропадет…»[114]

Люся прочно «прописывается» на Таганке. Бывает на репетициях, спектаклях, участвует в послепремь-ерных банкетах и дружеских вечеринках. Ездит вместе с мужем в гастрольные поездки (в Грузию, в Ленинград), на съемки (в Белоруссию, Одессу)… Высоцкий писал своему приятелю в далекий Магадан: «Жена моя Люся поехала со мной и тем самым избавила меня от грузинских тостов алаверды, хотя я и сам бы при нынешнем моем состоянии и крепости духа устоял. Но — лучше уж подстраховать, так она решила…»[115]

Костюмер фильма «Я родом из детства» Алла Грибова рассказывала, что впервые на кинопробах Высоцкий у них в Минске появился ранней весной 1965 года: «Приехал с женой. Жили они в общежитии… Там же мы и собирались, в основном «киряли». Это потом Володя чаще пел. Володя показался тогда очень мягким в общении человеком. Мы все очень удивились, что у него двое детей. Все шутили: «Что у вас, света не было?»… Абрамова тогда, в первый приезд, все время была вместе с Володей…»[116]

Потом Людмила вместе с сыновьями приезжала уже на съемки. «Остановились они в гостинице «Минск». Мы (Туров, Княжинский, Каневский), — рассказывал каскадер Борис Сивицкий, — пришли к ним в гости в номер. На наши просьбы спеть Володя ответил отказом. Отказался он и сесть за стол… Но тут выяснилось, что надо провожать Люсю на поезд. Володя попросил втихаря, чтобы налили ему выпить и спрятали в ванной. Заскочив туда, Высоцкий тут же расправляет крылья и берется за гитару… Поехали на вокзал. Люся с детьми уезжает в Москву. А мы начинаем гулять. Высоцкий уже был страшно взбудоражен… Сделал заказ в номер и начал импровизированный концерт…»[117]

Работавшая ассистентом режиссера Виктора Турова Роза Ольшевская говорила, что «после своих срывов Володя приезжал к нам как стеклышко, весь подтянутый, готовый к работе. А когда мы звонили Люсе Абрамовой в Москву и Высоцкий бывал вне формы, то Туров велел никому об этом не говорить…»[118]

В Театре на Таганке Людмила Абрамова всегда сидела в первом ряду, и, как говорили, актеры по выражению ее лица, а главное — по глазам — узнавали, как они сегодня работают. Борис Хмельницкий говорил о ней: «Люся брызгает слезами нам на коленки». Юрий Петрович Любимов видел в ней свою союзницу и надежную помощницу в непростом деле соблюдения трудовой дисциплины актером Высоцким. Он же ценил ее и как интересную актрису. И однажды даже предложил ей вступить в труппу театра. Но что-то там не сложилось. Вполне возможно, что эту идею и сам Владимир не очень-то одобрял: на кой ему нужно и днем, и ночью, и дома, и на работе недремлющее око («пришел домой — там ты сидишь…»)?.. Пусть уж лучше пацанами занимается, верно?..

Люся была очень привлекательна, фотогенична. В описании Вероники Халимоновой Людмила Абрамова — «длинная девочка с огромными глазами. Красивая, очень мне понравилась. И видно было, что очень любит Володю». Ее мнение подтверждал и Игорь Пушкарев: «Мы, друзья Володи, все были в нее влюблены: высокая, стройная, глазищи! Мы плохо знали его первую жену Изу, и Люда для всех нас стала как бы первой Володиной женой»[119]. Самому Высоцкому не очень нравилось то, что Людмила была выше него ростом. Золотухин слышал, как Володя иногда говорил ей: «Да не ходи ты рядом. Иди чуть-чуть сзади…»[120]

Ну а писатель-фантаст Борис Стругацкий в свойственной ему манере и вовсе называл Люсины глаза «марсианскими»…

Подруги Люси часто вспоминают, что в те годы ей часто предлагали роли в кино. Она столь же часто отказывалась, ссылаясь на семейные обстоятельства. В итоге о Людмиле Абрамовой как актрисе практически забыли. Правда, в 1965 году вгиковец Борис Ермолаев сочинил сценарий для телевидения, который, по мнению автора, был обречен на «мировую сногсшибательную славу». Участник сего теледейства Вениамин Смехов вспоминал, что «все это называлось «Комната», и весь текст поместился бы в спичечную коробку — двое любят, нет квартиры, но вот появилась, и друзья это отмечают… И вот Эдик (Арутюнян, бывший артист театра на Таганке и близкий приятель Высоцкого начального таганского периода. — Ю.С.) меж слов и меж умствований поет и даже называет Володю автором — «Где твои семнадцать лет?» и «Жил я с матерью и батей…», что-то еще…» По замыслу Ермолаева, Высоцкий играл в телеспектакле отрицательную роль — художника, а Люся — стюардессу, его возлюбленную, немножечко более положительную. Она не была в восторге от этой работы, в силу интеллигентности мягко замечая: «…не помню, чтобы мы получили много радостных впечатлений…»[121]

Последний раз Л.В. Абрамова мелькнула на киноэкране в 1969 году в совместном с немецкими кинематографистами фильме «Мне не забыть тебя, Юсте».

Как же, в конце концов, оценить отношения Людмилы Владимировны и Владимира Семеновича? В собственной-то семейной жизни порой непросто разобраться, а в чужой уж — и подавно.

Первое: на Водолеев ни в коем случае нельзя давить. Как считают толкователи знаков Зодиака, Водолеями правит Уран — планета независимости и изменений, что делает их жизнь похожей на смерч. Еще один признак — непредсказуемость, могучая устремленность вперед. Инструкции и строгие предписания не для них.

Люся, хотя и осознававшая масштаб таланта мужа, необычность, неординарность личности, тем не менее старалась сковать его стандартными рамками «приличной советской семьи». В чем-то ее устремления можно понять. Но у Высоцкого иной был нрав, иной характер, иное воспитание, иные взгляды, жизненные нормы. Спорить со всем этим было бессмысленно. И главное, Людмила Владимировна не хотела признавать, что переделать, перебороть его было невозможно. Все попытки были тщетны. Он просто был другой.

Вне всяких сомнений, у них были счастливые дни. Он окутывал ее нежными словами. Для него она была «Люсик… любимая, солнышко, лапик мой хороший… лапа, малышик, любимый пусик… Люсе-нок…». В любви у них родились два сына.

«Как он Люду свою любил — это поразительно, — рассказывала администратор «Москонцерта» Нина Николаевна Обухова. — Идет какая-нибудь девица с причесочкой: «Да, девчонка-то ничего, да только лака больно много, у моей Людки волосы сами так лежат». Идет другая: «Да, платьице богатое, не то что у моей Людки — хлопок… а все ж на Людке сидит лучше. Она у меня ходит, как королева». «О! У нас дома хоть шаром покати, а гости придут — Людка всегда чаю найдет, а то и бутербродов. Не стыдно людей позвать». От него уже отмахивались: «Да отстань ты со своей Людкой!» А сам часто повторял Яну Спарре, спортивному телекомментатору: «Ян, я — сволочь, я знаю — денег у меня нет, но ты пойми, ну нет работы, но я же не могу пойти просить, унижаться. Ну, что-нибудь придумаю, придумаю, придумаю…»[122]

И ведь придумывал! Инна Николаевна рассказывала, как в 1968 году в ресторане «Якорь» Высоцкий сочинил и тут же продал уркам за 25 рублей стилизованную для них песенку типа «Я вот вышел на свободу, отсидел за вас срок, мать, я не смог тебя похоронить, буду помнить, поставлю чуть ли не обелиск…»

У Люси и Владимира были серьезные совместные увлечения, скажем, той же фантастикой, летающими тарелками, пришельцами. С помощью старинного студийного приятеля Георгия Епифанцева они знакомятся с популярнейшими фантастами братьями Стругацкими. Аркадий Натанович Стругацкий даже становится «другом дома». Это происходит в 1966 году, после возвращения Высоцкого с «орбиты» съемок «Вертикали».

Еще раньше, в октябре 1965-го, Люся и Володя, через писательницу Ариадну Григорьевну Громову знакомятся с легендарным польским фантастом Станиславом Лемом. Он, оказывается, уже слышал песни Высоцкого, «навеянные чтением, конечно, западной фантастики» — «Гимн космических негодяев», «Тау Кита» и, будучи в Москве, изъявил желание познакомиться с их автором. Как рассказывал драматург, знаток и большой любитель авторской песни Михаил Львовский, «Ариадна Григорьевна… очень любила Высоцкого и дружила с ним. У нее было огромное количество его пленок — он их сам ей давал. Она собирала и распространяла его записи; четырехдорожечный магнитофон «Комета», который я ей подарил, стоял у нее раскаленный, потому что она писала на нем круглые сутки»[123]

Жена драматурга Елена Константиновна Львовская во время памятной вечеринки у Громовой стала невольной свидетельницей разговора Лема с Людмилой Абрамовой: «Лем ее спрашивал: «Не хотелось бы вам самой быть актрисой и работать в театре?» На что жена Высоцкого очень гордо отвечала: «Я категорически против того, чтобы женщины играли в театре. Я за то, чтобы в театре, как во времена Софокла и Эврипида, играли одни мужчины: надевали женское платье, выходили на сцену, — это было прекрасно. Поэтому мне и в голову не приходит быть актрисой». На второй вопрос Лема: «А что вы делаете в жизни, помимо того, что вы — жена Высоцкого?» — она сказала: «Призвание женщины — быть матерью. Я за это. Я воспитываю своих детей. Это то, чем я занята в жизни». Сам Высоцкий этого разговора не слышал, общался с каким-то другим собеседником. И, вообще, стол был большой, компания шумная…

Львовская также рассказывала, что Высоцкий «был человек очень жесткий — как говорится, где сядешь, там и слезешь… Он сказал: «Нет, я петь не буду. И пить не буду». Ариадну Григорьевну Высоцкий очень любил, был расположен к ней, ценил ее отношение к себе (в то время он как раз сочинял «фантастический» цикл песен, общаясь с фантастами, впитывал все, как губка… Когда Ариадна сказала: «Ну, как же мы не послушаем ничего?» — он ответил:

«Вот Михаил Григорьевич принес записи Окуджавы — вот это я с удовольствием послушаю!» Мы включили магнитофон, зазвучали песни Окуджавы, все разговоры как-то прекратились. Высоцкий очень хорошо слушал. Очень. Он сел совсем близко к магнитофону, подставил руку под подбородок и слушал очень цепко, как собака, которая сделала стойку на дичь…»[124]

Людмила Владимировна по сей день хранит в памяти дорогие черты характера Владимира Семеновича: «Он любил, когда я ему читала вслух»[125]. «Володя любил, когда я быстро решала кроссворды, хотя разгадывал их намного быстрее меня… Память на события и факты у Володи была невероятная. Если он хотел что-либо вспомнить, то у него это получалось с трудом, начинал нервничать, а в расслабленном состоянии память Володи фиксировала все с невероятной точностью: слова, жесты, интонацию — все это он мог повторить. Когда он писал песню, он перебирал огромное множество рифм, какие-то формулировки, варианты, множество юридических терминов, редко употребляемых слов…»[126]

Людмила буквально из-под земли добывала ему нужную для работы литературу. Например, у кого-то выпросила на время редкую тогда книгу Куна «Легенды и мифы древней Греции», и Владимир Семенович по ней сверял, не ошибся ли он в чем в своей «Кассандре». Люся, воспитанная бабушкой на стихах поэтов Серебрянного века, школьницей посещавшая занятия литературного объединения «Юность», сама писавшая интересные стихи, была для мужа, конечно, бесценным источником литературных познаний. Но неверно утверждать, что единственным источником.

Школьный приятель Владимира Игорь Кохановский рассказывал на вечере памяти Владимира Высоцкого на олимпийской базе в Новогорске, Московская область, 8 апреля 1981 года, что они и подружились именно на «любви к литературе, в частности, к поэзии… К нам в 1953 году пришла новая учительница литературы. В то время период расцвета русской литературы в 20-х годах был не то чтобы под запретом, но никто нам не говорил, что были такие русские поэты, как Велимир Хлебников, Марина Цветаева, Борис Пастернак, Крученых и всякие там «ничевоки». И вдруг эта учительница стала нам рассказывать об этих поэтах и писателях… Я помню, одно время мы очень увлекались Игорем Северяниным, потом Гумилевым, читали его взапой… Володя был очень начитан. Он говорил: «У меня взапчит». Это означало, что он взапой читает…».

Аза Лихитченко подтверждает, что их преподаватель литературы во мхатовском училище Александр Сергеевич Поль, эрудит и знаток словесности, особо «выделял Володю за большую любовь к своему предмету». Я уже не говорю о преподавателе Школы-студии Андрее Донатовиче Синявском, высоко ценившем талант своего студента, чьи магнитозаписи были успешно конфискованы сотрудниками КГБ.

По всей вероятности, Высоцкий крепко-накрепко усвоил уроки, которые преподала ему в Школе-студии замечательный педагог, настоящая, кстати, графиня Елизавета Іеоргиевна Волконская. Как вспоминал сокурсник Высоцкого Роман Вильдан, она настоятельно советовала: «Володя, не пытайтесь делать из себя графа, постарайтесь стать Высоцким, может быть, тогда у вас и появится благородство»[127]. Вчерашние школьники подхихикивали и одновременно благоговели перед Волконской. Высокая, статная, худая, в старинных украшениях, в перстнях, с неизменной папироской, она всегда сидела, возложив нога на ногу. «Она просто замечательно с нами общалась, — вспоминает Тая Додина, — ее стиль был — доброжелательная ирония. Как войти в комнату, как отодвинуть стул, сесть за стол… Она учила мелочам, но столь важным мелочам…»

Я никоим образом не собираюсь умалить роль Людмилы Владимировны в интеллектуальном образовании мужа. Тем паче, что Борис Диодоров однозначно утверждал: «Она Володю обожала, формировала его: разыскивала какие-то серьезные книги. А у него уже началась неупорядоченная кино-гастрольная жизнь. И рядом с Володей Люся мне представляется глубоко трагическим человеком…»[128]

Ему вторил известный альпинист Леонид Елисеев, знавший Высоцкого еще со времен «Вертикали»: «…Поездка в Рублево. Володя был с Люсей. С первых минут знакомства она располагала своей простотой… Все пребывали в превосходном настроении, все было душевно, просто и вкусно, и Люся как человек оставила неизгладимое впечатление…»[129]

Поначалу и вплоть до середины 60-х годов Владимир живо интересовался творческой карьерой жены, внимательно следил за ее работой в экспериментальном театре пантомимы Александра Михайловича Румнева.

Там собралась компания однокурсников Людмилы Абрамовой по ВГИКу. Люся Марченко уже упоминалась. Служила там еще и актриса Виктория Радунская, которая, впрочем, вскоре переметнулась на Таганку. Кроме сцены, они частенько встречались в общих команиях. Застолья той поры были, как рассказывает Радунская, «небогатые, потому что мы не очень-то много зарабатывали. Володиных «переборов», как, впрочем, и ничьих других, в тот период я не помню… Во-первых, в этих наших компаниях с Люсей интеллектуальный уровень был значительно выше пьяни, потому что и сама Люся и все остальные — это люди совершенно другого ранга. И Володя был таким же. В других компаниях он, возможно, бывал другим. С кем как, наверное»[130].

В дневниковых записях друзей Высоцкого то и дело проскальзывали свидетельства того, что Володя озабочен трудоустройством Люси. Например, 23 января 1967 года Валерий Золотухин записывает: «ВТО. Я и Венька отпросились у жен. Банкет устроен Высоцким. Говорили: о сказке, об устройстве на работу Люси, о каком-то сценарии для нее — может быть, самим его придумать. Новое дело у меня в жизни — долг перед Люсей, надо что-то сделать для нее»[131].

Думаю, подспудно в душе Людмилы Владимировны зрела скрытая обида на мужа за то, что он как бы испортил ей, в конце концов, ее судьбу как актрисы. (Я уж не говорю, как женщины.)

Такой блестящий старт — будучи еще студенткой ВГИКа, заполучить главную роль в «713-м…», потом преподавать и выступать с пантомимой в модном театре… И вдруг — одна беременность, следом другая, неустроенный быт, безвестность, вечное безденежье и косые взгляды родни: дескать, говорили мы тебе… Наконец, просто неопределенный статус гражданской жены аж до 25 июля 1965 года. А ведь еще 4 марта 1962 года Высоцкий письменно клялся Люсе: «Я — Высоцкий Владимир Семенович, по паспорту и в душе русский, женат, разведусь…»[132]

Период 1965–1967 годов у Владимира был абсолютно «сухим». Он избегал даже пива и кваса. Люся ему помогала — даже надкусывала шоколадные конфеты, дабы убедиться, что там нет начинки с ликером или ромом…

Это сейчас она находит объяснение безудержным запоям Высоцкого: он пил, «чтобы ликвидировать «духовный спазм». Я внутренне чувствовала его «уходы в пике». Дня через два-три он возвращался. В силу внутреннего чутья я открывала дверь, встречая его на пороге… Непредсказуем он был для тех, кто его не знал, а иногда он сам удивлялся своим поступкам…»[133]

У Людмилы Владимировны был сильный, возможно, даже не совсем дамский характер. Ну а у мужа-то и вовсе. Словом, нашла коса на камень, да и только. Ныне она считает: «Несбывшееся — это школа»[134]. И одновременно признает, что поняла это, когда стали подрастать дети…

Что касается семейного быта, то многое объясняет запись в золотухинском дневнике от 26 июля 1967 года: «Ночевал Высоцкий. Жаловался на судьбу:

— Куда деньги идут? Почему я должен вкалывать на дядю? Детей не вижу. Они меня не любят. Полчаса в неделю я на них смотрю, одного в угол поставлю, другому по затылку двину… Орут… Совершенно неправильное воспитание…»[135]

И еще одна цитата от Валерия Золотухина: «24 февраля 1968 года. Отделился от жены. Перехожу на хозрасчет… Я сам буду себе и жена, и мать, и кум, и сват… Высоцкий смеется:

— Чему ты расстраиваешься? У меня все пять лет так: ни обеда, ни чистого белья, ни стираных носков. Господи, плюнь на все и скажи мне. Я поведу тебя в русскую кухню: блины, пельмени и пр. — И… повез в ресторан «Центральный»[136].

Бытовые проблемы, естественно, были дополнительным раздражающим фактором в отношениях Владимира с женой. Но существовали и другие. Инна Кочарян отчетливо помнит, как в канун рождения второго сына Высоцкого Никиты будущий отец кротко сидел у них дома и сокрушался: «Денег нет, жить негде, а она решила рожать…»[137]

Его бесил странный уклад жизни семьи Абрамовых, так и не ставшей ему родной, особенно досаждала мать Люси — женщина, которая «всю жизнь спала в лыжном костюме», не признавая простыней. Были у нее и прочие странности. Хотя, казалось бы, женщина она была высокообразованная: до войны окончила мехмат МГУ, потом Военный институт иностранных языков, преподавала английский на физтехе в Долгопрудном.

Была небольшого росточка, но крепко сколоченная. Остроглазая А.Д. Тубеншляк, подбиравшая актеров в «713-й просит посадку», вообще решила, что «она занимается штангой, гирями или чем-то в этом роде». Ну, насчет штанги Анна Давыдовна, конечно, погорячилась. Но Люсина мама действительно была заядлой спортсменкой, завоевывала даже золотые медали на чемпионате СССР по стрельбе. И когда ей перевалило за семьдесят, запросто победила на институтском первенстве в родном МФТИ.

Высоцкому, гуляке и «вечному страннику», замотанному бесконечными киноэкспедициями и гастрольными поездками в поисках лишнего рубля, естественно, хотелось налаженного быта, уюта, горячей пищи, жены, встречающей у порога («чтобы пала на грудь…»), то есть всего того, чтобы резко контрастировало с вынужденно кочевым (в силу профессиональных причин) образом жизни. После «одесско-белорусского» цикла фильмов Высоцкий более-менее нормально зарабатывал. Причем не столько как актер, сколько как автор песен. Случались и «левые» концертные выступления. Словом, пожалуй, уже не очень бедствовали. Но молодого главу семейства возмущало, что «полотенца лишнего в доме нет, дети «засранные»… А «она» — одну сберкнижку профукала, вторую, деньги на кооператив тоже…

«Боялась ли я, что Володя ходил к женщинам? Нет, абсолютно, — уверенно говорит Людмила Владимировна. — У меня и тени этой мысли не было. Боялась ли я, что он может уйти навсегда? Я этого начинала бояться, когда он возвращался. Вот тогда я боялась, что он сейчас скажет — «все»… А потом, когда пришел конец всему, я сразу поняла, что надо уйти. Просто надо было с силами собраться и сориентироваться… Кроме всего прочего — еще и куда уходить? Как сказать родителям? Как сказать знакомым? Это же был ужас… Я не просто должна была им сказать, что буду жить одна, без мужа. Его же уже все любили, он уже был Высоцким…»[138]

В отношении к первой жене Владимира она высказывалась, как правило, сдержанно, но с долей недоумения: «Я никогда не слышала, чтобы Володя хоть что-то неуважительное сказал про Изу. Когда Иза приезжала в Москву, Володя ездил с ней встречаться, — иногда у тети Жени (Е.С. Лихолатова, жена Семена Владимировича Высоцкого. — Ю.С.), а чаще у Карины Диодоровой. И никогда Володя не чувствовал, что совершает неблагородный поступок по отношению ко мне. Я Изу совершенно не знала — не то чтобы ревновала, но удивлялась. И зря удивлялась. Может быть, если бы я не удивлялась, Володе никогда в жизни не пришлось бы говорить мне неправду. И если ему приходилось это делать, — это на моей совести, а не на его. Это я вам как перед Богом говорю…»[139]

Но она признавала: «Да, он был любвеобилен…»[140]

В своем исповедальном интервью обозревателю газеты «Комсомольская правда» Инне Руденко Людмила Владимировна говорила: «…Жалость к Володе была душеразрывающей. Душевзрывающей. Ему по-настоящему бывало плохо… Я его любила. Как своих сыновей. Володя даже мне однажды сказал, что я отношусь к нему не как к мужу, а как к старшему сыну. Возможно, это мой недостаток, но я не разделяла Володю и сыновей…»

И все-таки она ушла. Людмила Абрамова считает, что к 1968 году она уже была не нужна Высоцкому как опора, как помощник, как поддерживающее начало — он и так очень твердо стоял на ногах. Правда, еще два года — до февраля 1970 — официально считалась женой Владимира Семеновича.

После ее ухода домой, на Беговую, в общении Высоцкого с сыновьями стали возникать искусственные препоны. При первой попытке официального развода в суде поначалу попытались уговорить супругов подумать: все-таки двое детей… На следующем заседании на вопрос судьи, настаивает ли муж на разводе, Володя неожиданно заявил: «Не настаиваю…» Ну и наконец, когда в третий раз они оказались в здании суда, их развели быстро.

Бывшие супруги вышли на улицу, постояли, поглядели друг на друга. Владимир вдруг предложил поехать на улицу Телевидения, на квартиру матери, посидеть на прощание, перекусить. Она согласилась. В квартире никого не было. Был роскошный стол, который он приготовил заранее. Володя взял гитару и начал петь. И новые, и старые песни. Пел долго, часа четыре. Чуть на вечерний спектакль не опоздал. Нина Максимовна все это время стояла на лестничной площадке, не решаясь войти. Только в половине седьмого отважилась позвонить в дверь — и они помчались: он в театр, она — на том же такси — в больницу.

Приятель Высоцкого начала 1960-х годов Игорь Пушкарев до сих пор недоумевает: «Не представляю, как можно было бросить Люсю — женщину, которую он должен благодарить до конца жизни, да еще с двумя детьми? Без нее он бы просто спился и пропал…»[141]

Приятель Высоцкого начала 1970-х годов Давид Карапетян рассказывал о странностях послеразвод-ных отношений Высоцкого и Абрамовой: «Как-то мы сидели на кухне у второй бывшей жены Люси Абрамовой… Он сам и познакомил нас в тот вечер. «Я буду рад, если у вас что-то получится!» Мы с Люсей ощущали неловкость ситуации, поддерживая видимость литературной беседы. Володя в умном разговоре участия не принимал, пил водку и время от времени пытался залезать под кофточку жене: «Володя, тише, мальчики спят», — краснела она. Но ему было все нипочем… Он был на распутье между Таней и Мариной. «А не послать бы мне подальше и ту и другую и вернуться к Люсе?» — в его голосе чувствовалась настоящая внутренняя борьба. На самом деле первой его разгадала именно Люся Абрамова. Она вышла замуж за безработного артиста (? — Ю.С.), у которого не было ни копейки за душой, ни единой роли, родила ему двух сыновей (? — Ю.С.)…»[142] Воспоминания Карапетяна — больше вопросов, нежели ответов.

В дальнейшем от театрально-киношной среды Людмила Абрамова стала все дальше и дальше отдаляться. После официального развода с Высоцким вышла замуж в 1971 году за инженера Юрия Петровича Овчаренко, через пару лет родила ему дочь Симу «Стараясь отгородиться, я даже «Гамлета» не видела. Единственное, он однажды заставил меня поехать на «Вишневый сад». Мне тяжело это далось, я правильно делала, что не ходила на спектакли. Жить-то надо…»[143] Она отрезала от себя все — и песни Высоцкого, и кино, и «Таганку», и большинство прежних друзей…

Затем уехала с мужем в Монголию работать на горно-обогатительном комбинате. Вернее, он (муж) на ГОКе, а она — в местном дворце культуры. Там 25 июля 1983 года провела мемориальный вечер Высоцкого «Памяти поэта». Все, как положено, с афишей и пригласительными… Работает в школе, преподает риторику и мировую художественную литературу. Вместе с сыном Никитой занимается Государственным центром Владимира Семеновича Высоцкого, проводит экскурсии, занимается организацией различных тематических выставок, выпустила книжку воспоминаний…

А Вероника Долина написала о ней печальную песню «Его отбросило волной, ее прибило… А ей остались сыновья с его чертами…».

Никита Владимирович последним, естественно, горд: «От отца мне досталась жизнь, гены, внешнее сходство…»[144] А брак матери с Ю.П. Овчаренко оценивал так: «Он хороший человек, а то, что с мамой у них не сложились отношения, — это их личное. Он был нам с Аркадием близким человеком, и, думаю, что он и к нам хорошо относился…»[145]