Жезл времён. Рассказ эльфа

Часть 3

Однако ночь в тот же миг сменилась днём, и я понял, что тьма победила, и на какое-то время рассчитывать на поддержку Далармиэль я пока что не мог. Что ж, раз уж так, то пока она собирается с силами для того, чтобы в очередной раз развеять тьму, я сделаю всё возможное, чтобы не увязнуть в этой иллюзии. Я был готов к чему угодно, но враг, преисполненный коварства, знал моё слабое место.

- Леармиэль… - услышал я позади себя до боли знакомый тонкий и нежный голосок. Всё внутри меня буквально встрепенулось.

- Нет, - сказал я сам себе, - Это всё уловки тирфа. Нужно идти вперёд.

И я попытался помчаться туда, где находился Зорагозус, однако мою левую ладонь коснулась её рука. О, Сетамилис, как давно я не испытывал этого чувства. Ты не представляешь. Эта уловка врага колыхнуло моё сердце сильнее прежнего. Нет, мне нужно было идти вперёд, ведь её больше нет, и саткар уж точно не вернёт обратно мою возлюбленную Аиэйю. Я собрался было продолжить бег, но к её нежному прикосновению добавился ещё и голос:

- Хватит, дорогой мой, я тебя нашла. Перестань делать вид, что это не так.

Она стала обходить меня, чтобы взглянуть в мои глаза. Но я не позволял этому случиться, каждый раз отворачиваясь от неё. Да, знаю, нужно было действовать решительно, нужно было сразу вырвать свою руку из её и бежать дальше. Но просто попробуй меня понять. Я любил её, любил до полного безумия. И потеря моей жены была самым трагичным происшествием в моей жизни. Я совру, если скажу, что не думал о ней, что не мечтал о встрече с моей дорогой, единственной и желанной. И вот, я вновь ощущаю прикосновение ладони моей дорогой жены. Пусть хоть иллюзорное, за то такое настоящее.

Тирф, конечно же, попытался взять меня за живое. Аиэйя стала говорить со мной обиженным тоном, что я потерял к ней интерес, что я разлюбил её, что у меня появилась другая. Знаю, мой друг, знаю, нужно было бежать, пока не поздно. А я стоял и слушал этот родной нежный голос, слушал, как она буквально умоляла меня взглянуть на неё. Сердце сжалось в комочек от всего этого. Но я решительно настроился не поддаваться на её просьбы. Аиэйи больше нет. Всё, что я слышу и ощущаю, лишь морок, лишь уловка саткара, который хочет через исполнение моих желаний поработить меня. И это придавало сил не поддаваться ей. Через какое-то время снова вернулась тьма истины, так что исчезли все препятствия, которые удерживают меня на месте. И, не медля ни мгновения, я продолжаю устремляться к Зорагозусу, оставив позади саткара, объятого силой Теоссира.

В отличие от ив, Зорагозус остался нетронутым и даже – в это сложно поверить! – живым. Я подбежал к нему, пока бледный лик ночного светила продолжал бороться с ожившей тьмой, которая пыталась заглушить его. Наверное, саткар подумал, что это дерево и так мёртвое, и не стал трогать его. Я же был настолько рад ощущать хоть что-то живое в этом мёртвом мире, что тут же прильнул к нему и зажал в своих объятьях. В этот момент древо смерти испытало отвращение ко мне, ведь на то и назван был он Зорагозусом, что проявления различных чувств он не приемлет, что, подобно тёмным эльфам, ему не приятно всё, что связано со светом и радостью. Я стоял так довольно продолжительное время, наслаждаясь настоящей жизнью, которая осталась ещё в Мордалали. Я забыл обо всём, что происходит вокруг, и наслаждался мерным течением соков внутри этого ствола. И даже несмотря на то, что Теоссир в очередной раз проиграл тьме над миром, так что лживый свет вновь восторжествовал над Мордалалью, мне было всё равно. Я наслаждался настоящей жизнью, которую нашёл в этом гибельном месте. Тирф тем временем говорил мне:

- Я смотрю, в вашем мире даже луна странная, не говоря обо всех эльфах.

Обратившись в его сторону, будучи переполненный живым могуществом, я заявил:

- Глупец ты, саткар, потому что многого не понимаешь.

После этого, вытянув правую руку в его сторону, я оставил левую прижатой к стволу Зорагозуса и, пользуясь синемией магии природы, извлёк из древа смерти энергию, которую сплёл со своей силой, и направил в саткара. Поток принял форму молнии чёрно-зелёного цвета и поразил противника. Это действие стёрло улыбку с лица тирфа, и я видел, что мой удар поразил одну из шести его сущностей. Правда, его рана быстро заросла, но обстоятельства показывали, что он тут не самый сильный. И со словами «Значит, вражда» он принялся использовать свои чары мне в ответ.

Я в тот же миг испытал помутнение рассудка. Наверное, это можно назвать так. Стало неимоверно сложно думать, словно тернии оплели мой разум, не позволяя мыслям вырваться из их плена. Приходилось выцеживать каждую из них, как будто бы я в один миг разучился думать. И, как будто бы этого мало, он влезал в мою голову и создал там самый настоящий сумбур. Тирф начинал мои размышления на одну тему, тут же оставлял её, брался за вторую, но тоже оставлял, брался за третью, четвёртую, пятую и так продолжал буквально разрывать моё сознание, из-за чего я довольно долгое время на мог сосредоточиться на чём-то одном, стоял, как парализованный, и перебирал в своей голове всё то, что во мне пытался породить этот паразит. А иногда возьмёт и опустошит мой разум. Отголоски предыдущих размышлений оседали во мне, словно пыль, после чего оставалась лишь пустота. Он подавлял любую мою мысль, так что я достаточно долго стоял так и ни о чём не мог подумать. Точнее, нет, я мог начать думать о чём угодно. Однако это было настолько сложно, что я не хотел ни о чём думать. А тем временем вокруг меня складывалась иллюзия: мои братья и сёстры, не переставая праздновать Алмалиале, стали стекаться ко мне и принялись уводить за собой. Я почти что попался на эту уловку. Я почти что отпустил Зорагозус, почти что лишился поддержки единственного живого существа в Мордалали. Но у меня достало сил превозмочь себя. Я научился ставить разум выше сердца, и сейчас я это именно и делал.

Словно в родовых муках, появилась мысль, которую нужно было тщательно оберегать. Я так и поступил, помимо того, что обволакивал её дополнительными мыслями. И вот, я в очередной раз поражаю тирфа тёмно-зелёной молнией. Сосредоточиться было очень сложно, а потому я не смог попасть по нему так, как хотелось. Нет, конечно, сила поразила его, но, помимо неё, было задумано и ещё кое-что. Не знаю, способны ли на такое вакраты, но мы, далры, можем с помощью эсталиала оплести противника нашей силой, словно сетью. Она будет лежать на нём и постоянно мешать различными способами, начиная приступом непрекращающейся чесотки, заканчивая каким-нибудь помутнением рассудка, которым меня пытался сломить мой противник. Я, конечно, понимал, что тирф – это нематериальное существо, при том обладающее не дюжей силой, но моя уловка всё равно могла хоть как-то воздействовать на него, чтобы он, как и я, помучился немного. Того и гляди, ослабит хватку, а я целиком и полностью обрушу на него всю свою мощь эсталиала, чтобы покарать… Ну, не за смерть моего народа, а за то, что вообще позарился на Мордалаль и далров. Он же со своей стороны делал всё возможное, чтобы не дать мне сосредоточиться. У него это получалось лишь с половинчатым успехом, потому что опустошить мой разум и подавить мою волю, чтобы я ушёл вместе с остальными не существующими далрами подальше от древа смерти, он так и не смог, но вот использовать мою задумку всё-таки мешал. Однако я не сдавался. С одной стороны тирф пытается хозяйничать в моей голове, с другой – его иллюзии, выглядевшие очень живыми, пытались забрать меня с собой. Их голоса, их прикосновения, их добрые взгляды пытались сбить меня с толку. И если ты думаешь, что противиться этому было легко, то ошибаешься. Голоса, прикосновения и взгляды далров были чуть ли не таким же сильным оружием против меня, как и воля господина желаний. Я же ведь далр – существо жизни и света. Я тянусь и нуждаюсь в тех, кто такой же, как и я, воплощает в себе жизнь и свет. А моя Далармиэль не могла выглянуть из-под жуткой тьмы, чтобы придать мне сил. Так что я был один на один со всеми этими искушениями. Постепенно связь мыслей терялась. Я ощущал, как вязну в этой пучине лжи.

А ведь был один выход. Был, мой друг Сетамилис. И этот выход не совсем приятный. Если я его сделаю, то ступлю на тёмную тропу, я впущу в себя безразличие. А тьма, ты должен знать, для нас губительна. Эльф не обратится порождением ночи, кошмарным воплощением самого себя – он просто будет мучиться, а конце концов погибнет. Это освободит меня от связи с моим народом, и тирф потеряет надо мной одно из своих преимуществ. А, возможно, и оба сразу. Но что тогда будет со мной? Конечно, вставший на этот путь, может исцелиться, если не будет медлить, если не позволит этой тьме расползтись в нём. Вот так и я подумал, что смогу избежать этого, что, впустив в себя тьму, я одолею врага и вернусь к своему народу. Они-то уж помогут мне избавиться от её остатков в своей сущности. Я исцелюсь, я вернусь назад, стану таким, каким был раньше. Эх, ты, наверное, видишь, что это не так. Да, всё оказалось куда сложнее, чем я предполагал. Куда сложнее.

Я принял это решение. Теперь во мне больше не было привязанности к моим родным, к моему народу. А это значит, что и тирф потерял надо мной своё преимущество. Теперь я стал одиночкой, тёмным, нет, не тёмным, как если бы я стал эсром. Я стал чёрным эльфом. И время до моей гибели начало медленно отсчитывать свои мгновения. Я оттолкнул братьев и сестёр, которые взывали ко мне. Горечь кольнула моё сердце, но я хотя бы уж сумел это сделать. Стало легче сосредоточиться. И мой взгляд впился в него. Словно хищник, который не желал упускать свою добычу, я принялся безотрывно глядеть на саткара, что казался расслабленным, но на самом деле испытывал сильнейшее напряжение, пытаясь подавлять моё сознание. Да, я чувствовал силу, которая противостоит мне. Но разум эльфа сильнее, чем у большинства существ, населяющих миры. Ведь мы даже после смерти обращаемся в сгустки разумов, но никак не душ. Одного тирфа было недостаточно для того, чтобы сломить отрёкшегося от всего далра. Разряд чёрно-зелёной молнии вновь устремился к нему. Одна из шести сущностей успешно уничтожена. И я видел, что сеть эсталиала коснулась его, однако не смогла укорениться, потому что вторая сущность не позволяла это сделать. Первая ту же восстановилась, но я не сдавался и продолжал разить его эсталиалом, с каждым разом усиливая давление. Что делали иллюзии, я уже не обращал внимания, потому что они мне стали безразличны. Уверен, саткар пытался отвлечь моё внимание, создав образ моей жены, но я не знал, была ли она там, а потому продолжал сражение, не глядя ни на кого.

Любая магия обладает своим могуществом. Уверен, даже в каком-нибудь хельде на высших этапах талантливый чародей сможет делать вещи, лежащие за пределами понимания других сильных чародеев. То же самое можно сказать и в отношении эсталиала. Я, как далр, был рождён с этой силой, я обучался ей у своих родителей, у магистров, а после уже прилагал собственные усилия для того, чтобы расти в ней. Я познал такое, что не снилось никакому вактару. А из-за того, что эта сила рождается во мне вместе со мной, с уверенностью можно сказать: я знаю даже больше, нежели какой-нибудь общепризнанный вактар, если такой вообще имеется. Высшие грани дара нашей богини-матери имеют колоссальную мощь как в направлении созидания, так и в направлении разрушения. И прямо сейчас я применял оба этих направления. Левая рука была соединена с Зорагозусом, правая – направлена в сторону врага. И вот, два могущественных потока, рождённых во мне и усиленных с помощью эфира, начали воздействовать на два живых объекта.

Древо смерти начало расти и увеличиваться в размерах. Ствол его расширялся, голые ветви удлинялись, и в нём начала зарождаться природная сила. Сейчас подарок тёмных эльфов превращался в бездну, которая поглощала чужую жизнь. А по мере того, как в него вливались силы природы, он стал ещё притягивать к себе и магию. Сначала иллюзия тирфа пошатнулась из-за того, что он сам поколебался, и его сила дрогнула. После этого светлый и радостный мир, созданный саткаром, стал разрушаться, потому что иллюзорная магия моего врага начала утекать в него, теряясь где-то там, среди его сущности.

Своей правой рукой с заставил эсталиал образно говоря схватить ничтожное огненное творение, так что меж нами установилась прочная связь. Сила богини-матери сейчас превратилась в грозное оружие бичевания. Жизненная сила тирфа начала перетекать ко мне. Если бы сейчас передо мной воздвиглось существо из плоти и крови, то его тело претерпело бы деформацию, начало бы скукоживаться и чахнуть, словно огрызок фрукта. Саткар внешне был непоколебим, когда как мой взор, обретающий прозорливость, видел, как моя магия подтачивает его.

По мере того, как это всё продолжалось, мощь моих сил возрастала. Как следствие, возрастал и ущерб, который мы с Зорагозусом наносили ему. Но с другой стороны, мы лишь бились о барьеры его сущности. Две из трёх мы смогли уничтожить, а то, что мы непрерывно пили из него жизнь, только лишь компенсировало их быстрое восстановление.

Но и враг не стоял на месте, глядя на то, как мы его убиваем. Я ощущал, как он жадно впивается в мой разум, пытаясь спутать мои мысли. Я видел, как его сила разлетается в разные стороны, пытаясь порождать иллюзию всего происходящего. Но Зорагозус проглатывал все эти попытки, так что это сражение шло под непрекращающуюся смену дня и ночи. Враг норовил навеять вновь свой лживый свет, когда как древо смерти поглощало его, обнажая истинное обличие Мордалали – тёмный мёртвый мир. Вокруг происходила сплошная какофония звуков: то обрывок звонкой песни, то жуткий рык, то детский заливной смех, то угрожающее шипение, то дивный голос мой Аиэйи, то надоедливые причитания безымянного лже-эльфа, то шум порывистого ветра, то грохот страшной бури. То меня касались мягкие руки моих братьев и сестёр, зовя на праздник любви, то я ощущал мерзкий холод мёртвой плоти. И только лишь мы втроём были неизменны посреди всего этого безумия. А точнее, вчетвером, потому что хоровод картин, звуков и ощущений прервало появление Теоссира.

Бледный свет ночного светила снова озарил мёртвые земли, и всё прервалось. Даже тирф потерял связь со мной и стал маяться оттого, что его касался свет богини-матери. Вот он, момент! Я должен усилить натиск и добить врага! «Убить! Убить! Убить!» - звучал в голове призыв, заглушая все остальные звуки, в том числе и голос Далармиэли. И только через какое-то время, когда я выплеснул частицу гнева, из-за чего капельки здравого смысла начали проявляться во мне, я всё-таки сумел различить девичий голос той, кто взывала ко мне:

- Лермиэль, Лермиэль, оставь его. Этот враг тебе не по зубам. Быстрее возьми у Зорагозуса то, что нужно и беги, пока я держу его.

Взять то, что нужно? А что это? – с последним вопросом я обратился к древу смерти. Раньше, когда я глядел на него, находясь под действием эсталиала, я видел лишь течение жизни этого брата. Но теперь, рассматривая Зорагозус расширенным взором, я лицезрел намного больше – его корневая система хранит в себе что-то, некий предмет. И, согласно указанию моей богини-матери я должен был это взять. Используя власть своей силы, я попросил у подарка тёмных эльфов отдать мне то, что он хранит, и вот, из-под земли, влекомый вверх с помощью корней древа смерти, поднимается каменный пьедестал, над вершиной которого склонялись три каменные дуги. Я подошёл посмотреть и увидел, что в этот пьедестал был вставлен жезл, который своим видом был похож на пьедестал – такие же три дуги склонялись над вершиной этого артефакта. Только если постамент был каменный, жезл сделан из дерева. Но, помимо этого, я видел, что предмет обвеян аурой, но отнюдь не магического происхождения. Иная сила содержалась в нём. Я поспешил его извлечь, и предмет легко оказался в моих руках, словно бы сам стремился туда попасть. Я осмотрел его и обнаружил, что по всему жезлу расползались рукописи, который под сиянием Теоссира тоже начинали светиться. Я стал вчитываться в них, и получилась очередная песнь, написанная на общем эльфийском наречии:

Погаснет день, и встанет ночь –

Теоссир на мир взирает.

Сгинут все невзгоды прочь.

И, жезл времени вздымая,

Прошу его вернуть обратно

Миг, который не догнать.

Я вспомню Теоссир когда-то

Пережить его опять.

Да, всё сошлось. Это тот самый жезл времён, как гласит одна из наших легенд. И честь отыскать его досталась именно мне. В легендах говорилось, что этот артефакт был сделан для того, чтобы вернуться назад и попытаться исправить ошибки, которые были совершены. Да, Сетамилис, я много размышлял о том, что бы сделал, окажись у меня в руках эта вещица. И первым делом я вернулся бы назад и сказал самому себе, чтобы бежал из Мордалали вместе со своей женой и больше никогда не возвращался туда, чтобы мы стали валирдалами и скитались меж миров. И знаешь, я не сделал этого. Не сделал, потому что много раз возвращался к этому вопросу, много раз размышлял о нём. И с каждым разом становилось всё яснее истина о том, что этого прошлое нельзя менять. Потому что тогда некому будет откликнуться на зов, на этот самый зов, который привёл сейчас меня сюда. Некому будет воспользоваться этим жезлом, чтобы повернуть время вспять и спасти мой народ. Я, конечно, не смирился с потерей своей возлюбленной. Я до сих пор скучаю по ней и ощущаю пустоту. Но теперь эта пустота стала роднее для меня. Я свыкся с нею. И эти страдания, которые несу я в себе, напоминают мне о том, что я живой, что я действую. И этого у меня никто не отнимет.

Итак, прочитав на жезле эту песнь, я понял, что перемещаться во времени я буду меж полнолуний. И хоть сейчас тирф нарушил ход фаз Теоссира, Далармиэль сделала так, что над Мордалалью всегда будет сиять полный круг, чтобы я мог беспрепятственно воспользоваться артефактом и переместиться в назад во времени. Поднеся жезл времён поближе к Теоссиру, я запел во весь голос. А Далармиэль протянула ко мне свой лунный свет, который вошёл у этот жезл и наполнил его холодом, но не тем мертвецким холодом мёртвых далров, а холодом живым, приятным, освежающим. Смешавшись с силой жезла, что томилась внутри, лунный свет придал этой силе движение. Она ожила, взбурлила, вскипятилась, полезла наружу и стала оплетать меня. С каждым новыми её витком я ощущал, как теряют связь с этим миром и его течением времени. Теперь я не тут. Я где-то в другом месте. Теоссир, сделав своё дело, снова потонул в пучине тьмы, тирф растерянно стал озираться по сторонам, ища, куда подевался я. Зорагозус вновь стал небольшим деревом, чей ствол, если постараться, можно обхватить обеими руками. Что ж, прощай старый мир, уничтоженный саткаром. Я иду спасать тебя.

Да, вот так и получилось, что я ошибался. Оказывается, трупы далров и эсров, которые лежали по всей Мордалали, были настоящими. Они все были убиты. Их больше не стало. И мне придётся спасать их по-настоящему. А та надежда, которую обрёл я, когда подумал, что все мои сородичи скрываются где-нибудь в подземелье, хоть и обернулась ложью, но свою роль она исполнила – дала мне движение, чтобы я добрался до Зорагозуса. Но теперь я иду спасать свой народ от смерти.

Потоки времени в один миг поменялись, и я почувствовал это, после чего жезл оставил меня тут. И я слился с тем временем. Да, я вернулся домой. Прежний дух мира и гармонии, чистое звёздное недо, полный лик Теоссира. Но богини в нём не было, ведь она не знает, что я тут. Рядом – Зорагозус, а вокруг – живые сёстры-ивы. Хотел бы я сказал, что возрадовался и возликовал в этом, да только ложью это будет, ведь я отрёкся от света, став чёрным эльфом. И сперва я должен был спасти свой мир, а уж потом позаботиться о самом себе, найти возможность вылечить эту тьму, что я допустил в себе, потому что сейчас мне нужен был только лишь мой здравый ум, чтобы принимать решения. И первый вопрос, который мне нужно решить прямо сейчас – почему в зале совета на месте Лианиэля, нашего представителя, находилась какая-то девушка. Но, идя по Мордалали, я ощущал, что воздух пронизан не только духом леса, арлис и эльфов. Был также и еле уловимый дух саткара. Что ж, значит, тирф уже пришёл сюда и начинает плести свои козни. Не буду медлить.

Но, пока я покидал Ивулиофаль, ко мне пришла мысль, что сначала нужно разобраться со временем, в которое переместился я, чтобы понять, сколько осталось до того, как саткар начнёт действовать. То, что он где-то здесь, мне подсказывало моё чутьё. Но когда он собирается начать действовать, мне ещё только предстоит узнать. И собирался я это проверить с помощью Марсадаэля. Согласно его письму, он любовался полным ликом Теоссира на вершине Сенквинетиля и восхищался своею Сифиэлью на празднестве Алмалиале, который заканчивается перед наступлением ночи. И, если сейчас как раз полный круг в небе, то всё это уже случилось. Значит, влюблённый уже побывал на этом событии, а потому они должны любоваться полным кругом ночного светила на этой самой вершине. Осталось лишь последнее, что он ещё не сделал – не насладился её ароматом на полях Селезвиона. И только после этого случатся трагические события, которые приведут его вновь на вершину горы, где он и умрёт, но это будет следующее полнолунье Теоссира. А ведь саткар уже здесь. Что тирф будет делать всё это время? Или, может, сочиняя это письмо, враг вовсе не удосужился просчитать хоть какие-то сроки, чтобы его история не выглядела хоть сколь-нибудь подозрительно, как будто бы её придумывало сразу несколько саткаров, а потом кое-как слили её воедино и оставили там, на вершине. Само собой, никакого Марсадаэля с его Сифиэлью увидеть я не смогу, потому что даже сейчас, мчась в Далармиэлию, я не встретил ни одной эльфийской пары. Все мужчины ходили исключительно со своими арлисами. А вот эльфийки остались без пар. А ещё я повстречал одинокую арлису. И эта встреча была странной. Она глядела на меня так, будто бы мы знакомы, хотя я впервые видел её. Она заступила мне дорогу, так что пришлось остановиться. Обворожительная невысокая девушка с белыми, как туман волосами, носящая на себе одежды из листьев орту-арава, внимательно смотрела мне в глаза своими сияющими во тьме белыми зрачками. Чуть помолчав, всмотревшись в меня, она спросила своим дивным голоском:

- Что ты с собой сделал, несчастный?

Она говорила о той тьме, которой было позволено прорасти во мне, чтобы исполнить своё предназначение. На что я лишь сухим и безучастным голосом отвечал ей:

- Так надо, поверь. Когда я исполню всё, для чего был послан сюда, обязательно исправлю это.

Она развела руки и стала двигаться ко мне, показывая, что собирается обнять меня. Я не стал уклоняться. И в тот миг, как наши объятья сомкнулись, воцарилось полное безмолвие. Я ничего не чувствовал. Поначалу. Но спустя небольшое время я стал понимать, что наслаждаюсь ею, что ко мне возвращается радость жизни. И мой разум тут же среагировал на это. Я отстранился от неё и, стараясь не смотреть ей в глаза, ответил:

- Нет, сначала я должен сделать то, ради чего я сюда пришёл.

- Знаю, - голос её опустился до шёпота, - У тебя ещё есть шанс. И я не хочу, чтобы ты его упустил. Ведь из тёмной бездны нет возврата. Если ты пробудешь в одиночестве слишком долго, оно поглотит тебя целиком. И только лишь смерть спасёт тебя от мучений, которые ты испытаешь тогда, - чуть помолчав, она сказала, - Возьми меня с собой.

Эти слова. Мне сложно передать, как сильно они въелись мне в душу. Она попросилась не просто ко мне в попутчицы, чтобы я разделил все горести своего пути, но в эти слова было вложено нечто большее – она пригласила меня стать её мужем. Это так сильно колыхнуло моё сердце, что вся тьма, которую допустил я в себе, чуть было не изгладилась из меня. Этого нельзя было допустить. Я обязан был сохранить здравомыслие. Я обязан был остаться отделённым от своих сородичей, чтобы спасти их, чтобы их жизни, их радость, их любовь не отвлекали меня, не звали к себе, не сбивали с моей цели. А потому я ответил ей коротко: «Нет» и устремился вперёд. Она же на прощание произнесла слово, которое с языка дулов означает прощание без надежды увидеться снова. Что ж, возможно, оно и к лучшему. Сколько мне ещё предстоит сделать? Не получится ли так, что тьма поглотит меня целиком, и пути назад уже не будет? Настала пора это выяснить.

Конечно, двигаясь, по Ильтавиланэ к Фильфаланэ, я не мог избавиться от видения прошлого, когда вся эта дорога была усеяна мёртвыми далрами. Только сейчас они все были вместе, а там порознь. Как можно подумать, что эти счастливые пары могут разделиться? Но в тот же миг я понял: если убрать из этих картин арлис, то как раз таки получатся разрозненные эльфы. Да! Мужчины тогда будут идти по одному, как и девушки. Может, арлис просто не станет. Они выживут и уйдут. Или разбегутся и спрячутся. А, может, это именно они виновны в гибели моего народа? Скажем, саткар использовал их, чтобы они перебили всех моих братьев и сестёр, а после увёл их куда-нибудь или, скажем, убил, а заем скинул в обрыв Силиайских водопадов? Я ж не знаю, чьи трупы там лежали и кого именно пожирали зеленоглазые тени. Что ж, теории – это хорошо. Осталось теперь подыскать для одной из них подтверждение.

Фильфаланэ. Я глянул в сторону, где находились эти самые Силиайские водопады (кстати, некоторые называют их Силийские). И по коже пробежалась дрожь, когда я вспомнил те жуткие картины. Я попытался воскресить в своей памяти счастливые моменты из своей жизни, чтобы постараться перебить ими те тошнотворные картины, но, увы, один лишь звук падающей воды сразу же вызывал во мне тошноту, а перед глазами возникала та самая чёрная впадина, где копошились чёрные тени. Дрожь пробежалась по коже, но я решил вернуть себе воспоминания о том, насколько же прекрасным было и остаётся это место.

Отдалённый шум водопада отозвался рвотным рефлексом во мне, но, подавив его, я шёл дальше. Таких позывов было ещё два, но со всеми ими я справился. После этого я увидел сам водопад, равнину и озеро. Дрожь по коже пробежалась в очередной раз, но быстро прошла, и глаз не мог нарадоваться этим картинам. А многочисленные пары и одиночки, ходящие тут, усиливали эту радость. Я подошёл к озеру и заглянул в него. Но тут же отпрянул, потому что в подёрнутом рябью отражении я увидел самого себя, но только мой лик был сморщенным, как у тирфа, который пытался внушить мне, что оказаться дряхлым стариком – это моя участь в конце моей жизни. Нет, отражения скверного будущего, что ожидает весь Мордалаль, будет казаться мне везде. И я должен оставаться чёрным эльфом, чтобы всё это не мешало мне спасать собственный мир.

Вернувшись на Фильфаланэ, я тут же устремился вперёд, на Далармиланэ, чтобы идти в самый большой наш город, несмотря ни на что, ведь теперь, когда во мне поселилась тьма, всё прекрасное будет отражаться во мне искажённо, превращаясь в ужасное. Словосочетание «Силиайские водопады» теперь стало для меня синонимом всего самого жуткого и чудовищного. Теперь они означали для меня кладбище трупов, а не прекрасное место бракосочетания. Ильтавиланэ перестала быть не зарастающей тропой. Вместо неё теперь это стало похоронным путём, вдоль которого я до сих пор вижу трупы моих сородичей и ощущаю запах смерти и разложения. Не знаю, сумел бы я это выдержать, если бы не облачился во тьму, ведь даже сквозь моё безразличие сносить эту скверну было весьма тяжело. Так же тяжело, как и глядеть на моих живых братьев и жён их. Глядя в их сияющие от счастья лица, я видел их же, только бледных, холодных и неподвижных. Когда я встречался взглядом с арлисой, то всегда в таком случае прочитывал в этом взгляде соболезнование. Эти лесные девы могли видеть гораздо больше, чем кто-либо другой. От далров было сокрыто состояние моей души, когда как беловолосым девам хватало лишь мгновения, чтобы прозреть глубины меня и понять, что я сделал с собой. Никто больше не видел моего состояния. И это хорошо. Арлисы снесут это, когда как я не хотел, чтобы кто-либо из моего народа познал глубины сущности чёрного эльфа. Они приветствовали меня, и я старался как можно более дружелюбно отвечать им на это. Я старался пройти этот путь как можно быстрее, чтобы разобраться со своим делом за короткие сроки, а уже после этого заняться исцелением своей сущности. Быть может, есть ещё возможность спасти себя и оказаться непоглощённым тьмой.

Как думаешь, Сетамилис, почему нам для того, чтобы успешно бороться с тьмой, нужно самим стать тёмными? Жили мы в своей Мордалали и бед не знали, ни с кем не воевали, даже ремёслам мирным обучались. Эсталиал не предназначался для того, чтобы использовать его как оружие. Это я уже, путешествуя по мирам, принялся размышлять над тем, как использовать дар богини для того, чтобы защищать себя. А так в Мордалали каждый эльф обучался лишь мирным искусствам. Уверен, если бы только эсры захотели поработить нас, мы не выстояли бы против них и одного дня. Почему для того, чтобы бороться и побеждать, нужно обязательно принимать тьму? Неужели свет не может давать отпор тьме своими силами? Если бы я не отринул своё родство и свою сущность светлого эльфа, у меня ничего не получилось бы. Может ли далр, не превращаясь в чёрного эльфа, быть сильным? Или же мы были созданы такими? Если верен второй вариант, то каков смысл такого существования? Нас просто могут поработить или уничтожить. Хотел бы я привести пример нашествие багряного воинства, однако я сомневаюсь, что есть хотя бы какой-то народ, способный выстоять против их тирании. Но вот, если бы эсры собрались воевать с нами, кто нам смог бы помочь? Сами далры ничего не смогли им противопоставить. Но вот сейчас, глядя на них, глядя на этих мирных сородичей, я ни за что не пожелал бы им начать меняться. Они прекрасны. Они идеальны. Они такие, какими должны быть. Я не вижу никакого изъяна. Как будто бы всё наоборот – как будто бы неправильно всё вокруг, а мой народ должен быть именно таким и никаким иначе. Это всё очень тяжело осознавать. Остаётся только принять и жить с этим.

Я, словно хмурая тень средь множества источников света, просачивался между теми, кто шёл по Далармиланэ. Их поступь была неспешной, они открыто наслаждались всеми этими прогулками. А вот я был стремителен и мятежен, обтекал их и обгонял, пытаясь не встречаться с ними глазами. Кто-то даже норовил заговорить со мной. И я сперва по привычке останавливался, чтобы поддержать диалог, ведь мы были такими. Мы никогда не оставим без внимания ни одного слово нашего брата или сестры. Для нас общение с себе подобными было драгоценно, мы щедро делились им со всеми и трепетно относились к каждой букве, изречённой кем-то из эльфов или арлис. Но я всё время одёргивал себя и обрывал наш диалог, молча проходя мимо. Не было никакой боли, ведь тьма во мне помогала быть равнодушным ко всем братьям и сёстрам. И чем больше разговоров я обрывал, тем меньше оставалось следов от этой привычки, пока она вовсе не искоренилась из меня. Голос моего сердца не переставал тревожно повторять о том, что я поступаю неверно, однако он звучал где-то далеко и глубоко, так что я не слышал его. Разумом я понимал, что так нужно, что так будет лучше для всех. Нельзя медлить, нельзя распространять эту тьму, нельзя позволять ей выбраться наружу и войти в моих сородичей. У меня в голове даже промелькнула смешная мысль: а что, если причиной гибели Мордалали был я сам? Что, если я, идя сейчас к главному городу моего народа, сам того не подозревая, распространяю тьму, которую сам же в себе породил и взрастил? Что, если именно я буду эпицентром безумия, которое поглотит всю Мордалаль? Конечно же, разумом я понимал, что это неправда, а потому стремился лишь вперёд.

Однако вся моя целеустремлённость пропала, как только я услышал до боли знакомый звонкий голос одной из эльфиек, которая звала меня по имени. Я поднял взгляд и встрепенулся от того, что увидел милашку белокурую Балазиэль и обворожительную черноволосую Терзаидэль, своих сестёр, которые прогулочным шагом, держась за руки, направлялись из Далармиэлии. Сколько же времени прошло, но ни одна из них ни чуть не изменилась. Их широко распахнутые глаза уставились на меня. И сквозь мою тьму, что пожирала меня изнутри, пробился луч света, ведь я был настолько рад видеть своих родных сестёр, что не сумел сдержать улыбки. Обе в тот же миг бросились ко мне и заключили меня в свои объятья. И хоть это начало изгонять из меня мою мрачную сущность, я не стал этому противиться, ведь это же были Балазиэль и Терзаидэль! Ради них я готов был на всё.

Смех радости и ликования привлекли внимание всех, кто ходили по Далармиланэ, и они с сияющими лицами разделяли наше счастье, но не вмешивались в нашу встречу. А я не мог наглядеться них, лишь молчал и, улыбаясь, слушал, как они, перебивая друг друга, радуются моего возвращению. Это было такое счастье, Сетамилис, такое счастье. Кажется, от былой тьмы не осталось и следа. Быть может, она где-то ещё и зиждилась во мне, но в тот миг я стал самим собой и намеренно позабыл о том, для чего я вернулся назад во времени. Терзаидэль никак не могла наговориться, рассказывая о всяких мелочах, которые произошли в её жизни. Балазиэль какое-то время, как и я, слушала её молча, а потом прервала и сказала, обращаясь ко мне:

- Ты-то хоть слово скажи, Леармиэль!

- Вы не представляете, как же я рад вас… - только и успел я произнести, как они снова обняли меня.

Потом Балазиэль попросила меня рассказать, почему я покинул Мордалаль. И я согласился, но с одним условием, если они помогут мне в одном деле. Сёстры приободри́лись и стали внимательно слушать меня, ведь что может быть лучше, чем совместно дело со своим братом?

- Скажите мне, - начал я совершенно серьёзным тоном, - Кто сейчас представитель далров в Мордалали?

Балалиэль тут же отвечала:

- Сердаваэль, такой же хороший, какими были Торваилель и Лианиэль, даруй, богиня-мать, им покой.

- А вы уверены?

- Конечно, - отвечала Терзаидэль, - Два восхода назад мы видели, как он со своей супругой Ийаей прогуливался по Далармиэлии.

- А не было такого, чтобы за всё время, пока я отсутствовал дома, представителем далров была девушка?

- Конечно, нет! – изумилась Балазиэль, - Это запрещено законом.

Это меня сильно удивило, так что я впал в раздумья: значит, до следующего полнолунья Теоссира в Мордалали произойдёт что-то, из-за чего место представителя нашего народа займёт самозванка. Нужно подробнее узнать об этом, ведь, когда место представителя займёт самозванка, тогда и придёт конец. Или, быть может, саткар подстроил и это, чтобы вызвать у меня ещё больше страданий из-за моего народа? Во всяком случае нужно было разобраться с этим. Увидев мою задумчивость, Терзаидэль поинтересовалась:

- Признавайся, что ты задумал. Если собираешься снова уходить, то извини, мы тебя не отпустим.

- Не беспокойся за меня, моя прекрасная Терзаидэль. Я собрался только лишь поговорить с Сердаваэлем и больше ничего.

- Вот и прекрасно! Пойдём вместе!

- Нет, разговор у нас будет серьёзным. Нужно, чтобы никто посторонний нас не слушал. Давайте так: вы идите домой, а я завтра приду к вам, и мы проведёт вместе столько времени, сколько нужно.

- Расскажешь, о чём был ваш разговор? – спросила Балазиэль.

- Конечно, мои дорогие, я расскажу всё с самого начала: почему покинул Мордалаль, где был, что делал, а закончу нашей с Сердаваэлем беседой, потому что всё это связано, всё это является одной большой и увлекательной историей. Вы же ведь продолжаете жить в нашем доме?

- Да, конечно. А нам иного и не нужно. – сёстры обнялись, и в этих объятьях было что-то неправильное. Но, подумав, что за меня говорят отголоски моей тёмной сущности, я сказал им напоследок слово, которое означает прощание с обязательной повторной встречей, а после направился вперёд по Далармиланэ.

Далармиэлия… Прекрасный город, монумент красоты нашего народа. Как приятно было пройтись по кварталу ремесленников, услышать шум десятков тысяч голосов, почувствовать волнение эфира. Приветливые далры-строители кивком головы отвечали мне. Какие же неповторимые ароматы наполняли квартал садовниц, а мои грациозные сёстры сновали туда-сюда, одаривая меня своими лучезарными улыбками, а их и так прекрасные дома были украшены сверх меры вьющимися по стволам лианами, на которых распускались разноцветные цветки. Как же всё было замечательно, просто величественно. А квартал магистров? К сожалению, детей-далров больше нет, а потому, как встарь, тут не было слышно восторженного детского смеха и триумфа оттого, что у них начинает получаться производить эсталиал. Рэдги не нуждались в наставлениях, потому что они могли учиться у своих матерей, но лучше всего у них получается учиться у животных, а потому в городах эти могучие эльфы не появляются – научившись у арлис различным приёмам, они уходились жить исключительно в леса, чтобы наблюдать за крупными животным. Но магистры не печалились по этому поводу, а занимались самосовершенствованием, чтобы при необходимости они могли давать уроки мастерства эсталиала даже взрослым далрам. А ещё они задумываются над тем, чтобы начать преподавать дар богини девушкам. И вот здесь вот я насторожился – сначала им разрешат изучать магию, а потом уже посадят на место представителя всего народа. Обдумав всё это, я задал вопрос тому магистру, который мне всё это рассказал:

- Не знаешь, Сердаваэль не собирается покидать пост нашего представителя?

Тот немного возмутился и отвечал:

- А с чего бы ему так делать? Он хороший далр и достаточно умело справляется со своими обязанностями. Не вижу для этого причины. Уверен, он думает точно так же.

Что ж, ответ моего брата показал, что предпосылок к тому, чтобы место Сердаваэля занял кто-то другой или другая, не было. И мне начало казаться, что это было уловкой саткара. Но пока ещё рано было делать выводы. Сперва нужно узнать у самого представителя, что он думает об этом.

Главная площадь, дом Сердаваэля и храм Далармиэли – всё, как встарь. И, конечно же, самое главное украшение этого места – великое множество далров и арлис, гуляющих тут. Так приятно было видеть свою родину живой и неосквернённой тьмой.

Представитель далров носил особый наряд – помимо зелёного цвета в его мантии был ещё и жёлтый. Они с супругой находились близ своего дома, наслаждаясь наступлением ночи. Когда они поняли, что я направляюсь именно к ним, они оставили свои беседы и стали ожидать меня. Когда же я предстал перед ними, то мы стали по традиции первого знакомства очень долго приветствовать друг друга. Ведь в Мордалали было так принято: сначала нужно хорошо узнать друг друга, прежде чем приступить непосредственно к делу. А после этого Ийая сказала своему мужу, что меня очень сильно тревожит какой-то вопрос. Внемля прозорливости своей супруги, эльф спросил, что меня так сильно беспокоит.

Стал бы ты, Сетамилис, рассказывать простому эльфу о том, что с тобой приключилось за всю твою жизнь, как ты жил до обращения в разорад, что стало переломным моментом в твоей жизни, после которого ты превратился в бессмертного? Перед человеком я бы не раскрылся. Да и перед валирдалом бы ещё подумал. Но посредник наш – не человек. Это эльф, который участвует в нашей жизни. Тем более мои сёстры говорили, что он такой же хороший, как и все его предшественники. Я даже и не думал умолчать о том, что должно произойти с Мордалалью. Конечно, в историю своей жизни я не стал его посвящать, потому что сейчас не это было главным. Нужно действовать стремительно. Я начал с того, как богиня-мать призвала меня на родину, и закончил тем, как предстал сейчас перед ним. Эльф слушал мою историю, пребывая в глубокой задумчивости. Он ни разу не прервал мой рассказ, чтобы задать дополнительные вопросы. А, когда я замолчал, молчали также они с женой. По тому, как напряжённо они сжимали ладонь друг другу, я понял, что они сопереживали мне. Я не делился с ними своими чувствами, потому что не хотел взваливать на них эту ношу. Но они пытались прочувствовать то, что испытывал я тогда, и сопереживали мне всецело. И первый вопрос, который изрёк Сердаваэль, был таким:

- Как ты, Лермиэль?

Я отвечал ему:

- Спасибо, что были со мной в моём путешествии. Конечно, я чувствую себя неважно. Однако об этом я буду беспокоиться позднее. Сейчас куда важнее решить вопрос с тирфом. Скажи мне, Сердаваэль, ты не собираешься покидать место представителя далров?

- Я понял, почему ты меня это спрашиваешь. Нет, мой брат, я ни за что не позволю, чтобы это место было занято женщиной. И сам я даже не задумываюсь над тем, чтобы оставлять это место, которое досталось от моего отца Лианиэля. А этот саткар, о котором ты говоришь, он действительно бродит где-то здесь? Ты его чувствуешь?

- Да, очень отчётливо. Мордалаль, как и прежде, наполнена духом мира и гармонии, однако где-то среди переплетений духа этого мира я ощущаю его.

Отвечала его жена. Проникновенный взор арлисы буквально видел меня насквозь, а её вкрадчивый голос погружался в глубины моей души:

- Мы, арлисы, тесно переплетены с Мордалалью и её жителями, однако ж ничего не ощущаем из того, о чём говоришь нам ты. Конечно, мы с саткарами не сталкивались никогда, а потому не можем выявить его присутствие и его силу. Подумай, сын Далармиэли, не может ли быть так, что саткар существует лишь в твоём сердце, ведь я вижу, что ты допустил прорастание тьмы внутри себя. Не может ли быть такого, что именно это ты воспринимаешь как его присутствие?

- Или же оно и помогает мне ощущать того, что не видят не ощущают другие.

- И такое возможно.

- Сердаваэль, Ийая, вы услышали историю моего путешествия в будущее. Нашему миру угрожает опасность. Тирф собирается обратить Мордалаль в обитель смерти. И он уже здесь. До следующего полнолунья Теоссира он свершит своё мерзкое дело. Нужно как-то действовать.

Отвечала арлиса:

- И судя по тому, как давно в твоём путешествии эльфы оказались мертвы, можно сделать вывод, что он начнёт своё дело очень скоро. Если уже не начал его.

- Всё верно! Нужно действовать, пока не поздно!

Заговорил эльф:

- Хорошо. Каковы твои домысли в отношении того, как нам отыскать этого тирфа? Или как нам подготовиться к сражению с ним?

Чуть помолчав, я раздосадовано ответил:

- Не знаю.

Безмолвие восторжествовало на какое-то время, и Сердаваэль разорвал его:

- Что ж, раз уж Далармиэль привела тебя в Мордалаль и помогла использовать жезл времён, значит, она поможет нам и в борьбе с этим лживым саткаром. Теоссир прошёл полную фазу вчера, но, полагаю, богиня-мать услышит мой зов. Я направлюсь в её храм и стану просить о поддержке и руководстве.

- Как же я рад, что обратился к тебе, мудрый Сердаваэль, ведь лучше бы и я сам придумать не смог. А что делать мне? Да и всем остальным?

- Не будем забегать наперёд. Сначала я спрошу у Далармиэли, а потом будет решать, как поступить дальше.

- Пусть будет так, как ты сказал, Сердаваэль. И пусть наша богиня-мать будет благосклонна к тебе. А я вернусь в свой родной дом, чтобы повидаться с моими сёстрами.

Представитель согласился с этим. Я объяснил ему, где находится наш дом, и он обещал сразу же явиться ко мне, как только станет известна воля нашей владычицы. Или же найдёт другой способ, как оповестить меня об это. И в конце, перед тем как с миром отпустить меня, он попросил показать ему легендарный жезл времён. Я извлёк его из своей мантии и вручил нашему представителю. Они с Ийаей никак не могли наглядеться на это чудо, а после Сердаваэль вернул его мне и велел бережно хранить этот дар богини-матери.