Жизнь еврейского актера

Предисловие

Советский театр — лучший театр в мире. Это общепризнанно и подкреплено заявлениями иностранных гостей, побывавших в СССР на театральных фестивалях, это подтверждено было во время гастролей наших лучших театров за границей.

Достижения советского театра особенно заметны при изучении роста национальных театров многочисленных народов СССР, особенно тех народов, которые до революции нередко не только не имели своего театра, но не имели даже и письменности.

Еврейский театр существует уже свыше шестидесяти лет, но до Великой Октябрьской социалистической революции он был загнан царизмом не только в «черту оседлости», где дозволялось проживать евреям, но даже был вынужден надеть личину «немецкого» театра. Наименование «немецкий» (изредка — «еврейско-немецкий») театр открывало путь к обходу существовавшего запрета еврейского театра, как театра народа, в большом количестве населявшего города и местечки «черты оседлости». Сравнивая старый, примитивный, некультурный, потакающий обывательским вкусам еврейский театр с теми великолепными еврейскими театрами, которые существуют в настоящее время в Москве, Минске, Киеве, Харькове, Одессе и т. д., можно сразу ощутить тот огромный рост культуры, который характеризует все величие нашей эпохи.

Ленинско-сталинская национальная политика обеспечила невиданный рост культуры народов СССР, создание культуры «национальной по форме, социалистической по содержанию» (Сталин). Сталинская Конституция обеспечивает дальнейший рост наших достижений на культурном фронте.

Исключительное место занимают в нашей стране работники культурного фронта. Звание актера стало почетным, советский актер получает почетные звания, высшие награды, его выбирают в высшие правительственные органы.

На русском языке почти нет никакой литературы о старом, дореволюционном еврейском театре, представляющем своеобразную страницу истории еврейской культуры.

Книжка И. Файля «Жизнь еврейского актера» пытается дать исторический обзор еврейского театра. Это — своеобразное соединение мемуаров с очерком по истории еврейского театра. Без всяких претензий на исчерпывающую характеристику автор рассказывает о том, что он видел сам или слышал от своих товарищей актеров.

Автор проработал в еврейском театре свыше 30 лет, и это дает ему возможность привести интересный бытовой материал, большое количество фактов из истории еврейского театра, ряд имен, сейчас уже почти забытых, но безусловно талантливых еврейских актеров, которые не могли в должной мере развернуться в условиях постоянного передвижения и препятствий со стороны царского самодержавия.

Книжка И. Файля «Жизнь еврейского актера» — первый материал, который сможет использовать будущий историк еврейского театра.

I Детство

Маленький уездный город Грубешов, Люблинской губернии (Польша), — красивый городок, расположенный на берегу реки Буг. Вокруг городка — богатая зелень лесов, а поблизости — много деревень. Город имеет только одну главную улицу — Панскую улицу. На ней жили польская интеллигенция и буржуазия города; там же расположились базар, все магазины, присутственные дома и военный клуб. Население состояло главным образом из кустарей и торговцев. Из предприятий город мог похвастать только одним маленьким махорочным заводом и паровой мельницей.

Еврейское население Грубешова жило на Божницкой улице, на окраине города. В одном из маленьких, стареньких и жалких домиков жили здесь и мои родители. Отец — маленький, худой, с длинной бородой, всегда в лапсердаке, был еврейским учителем, иначе говоря, маламедом. Помню я и мать свою. Она была слабая и больная женщина, родившая девять человек детей, из которых в живых осталось только четверо.

Я родился в 1886 году.

Жили мы в одной комнатке, площадью приблизительно метров в 20. Здесь была и кухня, и столовая, и спальня, и здесь же отец занимался со своими учениками. Помню (мне было тогда лет 6), как однажды ранней осенью, ночью, пожаром уничтожило все наши жалкие домишки, как мама вынесла меня с сестренкой на улицу и как мы в течение долгого времени жили почти под открытым небом, пока родителям удалось, наконец, найти комнатенку для семьи.

Жили в жуткой нужде, впроголодь, нуждаясь в куске черного хлеба.

Я учился в двухклассном училище. Дома отец занимался со мной по-еврейски. Когда мне минуло 10 лет, я попросил отца обучить меня какому-нибудь ремеслу. В этом мне было отказано. Тогда я решил убежать из дома. Это было летом 1896 года. Я сговорился с товарищем, и мы решили удрать в город Холм — в 47 километрах от Грубешова.

Вечером, накануне побега, мы сговорились, и рано утром на другой день мы должны были встретиться у моста. Я встал рано, часов в 6. Родителей не было — отец ушел на молитву, мать — на базар. И я удрал. Пришел к мосту, товарища нет. Тогда я решил уйти один. Товарищ же мой около 8 часов утра пришел к моей матери и рассказал о моем побеге. Она, конечно, бросилась за мной вдогонку и, так как я шел пешком, то около первой же деревни, километрах в трех, настигла меня и увела домой.

В течение целого года я не мог успокоиться. Мне было тесно и тоскливо дома, и я не переставал мечтать о том, чтобы вырваться отсюда. Осенью 1897 года моя мечта, наконец, осуществилась. К нам на праздники приехал погостить наш родственник из гор. Пабианицы. Ему было всего 18 лет, но он был уже мастером-ткачом. Он и взял меня с собой.

Пабианицы — город промышленный, здесь в каждом доме живут кустари-ткачи. В городе много текстильных и бумажных фабрик.

Я устроился на учебу к хозяину-ткачу на три года. Хозяин был крупный кустарь, у него работало восемь мастеров и шесть учеников. Я получал питание и ночлег. За это я должен был работать с 6 часов утра до 12 часов ночи. Приходилось носить воду на кухню, развозить на подводах готовую продукцию, подносить к машинам сырье — пудов 10–15. Через три месяца я уже стал работать на станке. Мастер выпускал, примерно, 20 платков (шерстяных) в день, а я, как ученик, вырабатывал 12 платков в день. Однажды, часов около 12 ночи, мне очень хотелось спать, и я заснул около станка. Хозяин, который по обыкновению в это время проверял всех рабочих, застал меня спящим. За эту провинность я получил несколько пощечин. Возмущенный этим, я решил этой же ночью уйти от хозяина. В пять часов утра я встал и, без вещей, без всего, уехал в город Лодзь. Лодзь — большой город, с крупными фабриками, главными из которых были фабрики Познанского, Шайблера, Зильберштейна, Гайера и др.

Из Пабианиц до Лодзи приблизительно 15 километров. Так как на подводу денег у меня не было, то я отправился пешком. Было это в январе месяце. Был сильный мороз. Пройдя несколько километров, я поравнялся с крестьянином, везшим какой-то груз. Увидя меня, замерзшего, усталого, он крикнул: «Мошка, ходжь тутай! Садачь!» — и спросил, голоден ли я. Я сел. Он закутал меня в свой тулуп, дал кусок хлеба и довез меня до города.

Раздумывая, куда пойти, я вспомнил, что где-то здесь живет некий Хаим Герш из Грубешова. Адреса его я не знал. Я стал расспрашивать всех встречных, но никто не мог мне ничего сказать. Так я ходил по Петроковской улице (главной улице города) и останавливал каждого еврея. Наконец, один из них дал мне совет: «Иди, мальчик, в синагогу, и там ты узнаешь про столяра Герша». И, действительно, в синагоге мне указали, что столяр Хаим Герш живет на Полноцной улице, дом 12, во дворе, в подвале. Когда я пришел туда и сказал, кто я, меня приютили и, не дав даже куска хлеба, так как сами его не имели, уложили спать на пол. Я проспал до утра — и рано утром отправился по улицам города искать работу. Но так как была пятница, то никто со мной и разговаривать не хотел. Каждый, к кому я ни обращался, говорил, чтоб я пришел в воскресенье. Вечером сын столяра взял меня с собой в синагогу. После окончания молитвы один богач забрал меня к себе на ужин. В субботу я опять должен был притти к нему обедать. Так как до этого я почти три дня ничего не ел, то, набросившись с жадностью на еду, я сразу заболел. Но все же в воскресенье отправился на поиски работы. Столяр, у которого я ночевал, и соседи решили собрать деньги и отправить меня к отцу. Я категорически от этого отказался и, несмотря на нездоровье, весь день бродил по городу, заглядывая во все витрины, ища работу. Вдруг ко мне подошел какой-то гражданин, лет 30, и спросил: «Мальчик, что ты ищешь в витринах?». Я ему ответил, что хочу работать, хочу учиться какому-нибудь ремеслу. Он на это мне ответил: «Хорошо, я тебя принимаю к себе. Но я очень занят сейчас. Иди ко мне домой, вот тебе адрес, и скажи жене, что я тебя послал. Когда я приду — поговорим». Он жил тоже на Полноцной улице, № 26, на 3-м этаже. Фамилия его — Зельцер.

Я отправился туда. В одной небольшой комнате, в которой жил Зельцер с женой, помещалась также и мастерская (Зельцер был бахромщик) — стояла машина, работал один рабочий. Когда хозяин вернулся, он договорился со мной, что я поступаю к нему на два года на учебу, без оплаты за труд, но получаю питание, ночлег на полу, одну пару сапог в год и белье. Хозяину я понравился, и мне было у него не плохо, хотя работы было много — приходилось таскать со двора на третий этаж воду, мыть полы и, кроме того, работать опять-таки с 6 часов утра до 12 часов ночи.

Зельцер и его жена, хотя и не были набожны, но внешне соблюдали старые религиозные традиции и обычаи. Так, например, жена Зельцера, следуя древнему еврейскому обычаю, носила парик.

За время моего ученичества Зельцер постепенно богател. Вместо одной комнаты у него появились две, так что он мог уже отделить спальню от мастерской. Когда я через два года кончил ученичество, Зельцер решил уехать в Англию. Он продал свою машину, а меня передал новому хозяину, некоему Мильгрому. У него я получал уже жалованье — один рубль в неделю, и полный пансион.

Мои новые хозяева занимали квартирку из двух комнат в маленьком двухэтажном домике на Заходной улице. В одной комнате была мастерская и кухня, там же спал я, а во второй была спальня хозяев. Помню жену Мильгрома: маленькая, худенькая, злая и всегда больная, она больше всего на свете любила деньги и была до того скупа, что отказывала себе даже в еде. Через год после моего поступления к ним она умерла. Спустя месяц после ее смерти Мильгром женился вторично, на молоденькой, красивой девушке из Грубешова, и переехал на новую, еще лучшую квартиру. В его мастерской стояли уже две машины. Работы было много, причем большую часть заказов он получал из Немецкого театра, от его антрепренера Розенталя. Немецкий театр играл на Зельной улице. Ежегодно перед открытием сезона Розенталь заказывал бахрому, а я относил заказ. За это меня пускали в театр бесплатно. Тут-то и началось мое увлечение театром.

Имея свободный доступ за кулисы, я видел не только спектакли, но знакомился и с жизнью актеров.