Жизнь еврейского актера

VI Театр в Варшаве

В то время Варшава была центром, куда в поисках работы съезжались еврейские актеры и приезжали из провинции антрепренеры набирать труппу. В варшавских театрах устроиться приезжему актеру было очень трудно: коллективы этих театров пополнялись главным образом уроженцами Варшавы, очень плохо и даже враждебно относившимися к новым, приезжим актерам.

В Варшаве в то время играли две труппы: одна — под управлением Компанейца и Раппеля, в театре Муранова, вторая — под управлением Сем Адлера — играла в театре Жарден д'Ивер, на Хмельной улице. Театральное помещение Компанейца представляло собой большой деревянный сарай, теплый, но грязный и неуютный. Немногим лучшее помещение имела труппа Сем Адлера — бывший шантан, но по существу — тоже большой и грязный сарай.

В репертуар этих театров входили те же пьесы, какие ставились во всех других еврейских театрах: Гольдфаден — «Суламифь», «Бар-Кохба», «Колдунья», «Доктор Альмасадо», «Два Кунелемеле», «Капцензон и Гунгерман», «Двося-сплетница», «Ни бе, ни ме, ни кукареку»; Гордин — «Сатана»; Латайнер — «Хинке-Пинке», «Кол-нидре», «Жидовка», «Неверная жена», «Суре-Шейндель фун Егупец», «Герцеле Меюхес» и др.

Вопросы репертуара решала касса. Как бы ни была плоха пьеса по содержанию, по тематике, по своим литературным качествам, — она неизменно включалась в репертуар даже лучших театров, если только нравилась публике, если только давала сборы.

Приехав в Варшаву, я сейчас же направился к Компанейцу, знавшему меня по прежней моей работе в Риге,

В этот день у него происходил обряд обрезания сына, и он меня пригласил к обеду. Затем попросил пойти с ним в театр и просуфлировать ему роль доктора Альмасадо. В театре он представил меня своему компаньону Раппелю, посоветовался с ним и принял меня на службу. На другой же день я должен был выступить в пьесе «Жидовка» в роли Роджера. Он дал мне один рубль на расходы, велел найти себе комнату, а на другой день притти обо всем договориться.

Ночью найти комнату было трудно, а пойти в гостиницу с одним рублем в кармане я не мог. Так я и проходил всю ночь по улицам. Утром пришел на репетицию, потом возле театра нашел себе угол и вечером пришел на спектакль. Через день после моего поступления в театре началась забастовка оркестрантов, предъявивших требование о повышении заработной платы. Шла пьеса «Шлойме горгель», как большинство еврейских пьес — с пением и танцами. Не желая отменить спектакль, решили играть без оркестра. За кулисами артист Винер аккомпанировал актерам, выстукивая на стульях мелодии. Спектакль кое-как сыграли. Но на следующий день антрепренеры все же вынуждены были согласиться на прибавку, — оркестранты забастовку выиграли.

Между прочим, в этом театре шла революционная пьеса О. Мирбо «Жан и Мадлена» под названием «Фабрикант Аргант». Эта пьеса посещалась исключительно рабочей молодежью. За разрешение пьесы к постановке полиция взяла крупную взятку.

Состав нашей труппы был в общем довольно хороший. Но было среди нас и несколько бездарностей. И чем бездарнее были эти люди, тем наглее. И благодаря своей беспринципности и наглости они сумели занять первое положение в театре. То были актеры Родштейн, Вайнштейн, Шварцборд и некоторые другие. Они, как коренные варшавяне, могли сильно повредить театру, и антрепренеры их просто боялись. Дело в том, что в то время в Варшаве еврейские спектакли были запрещены и устраивались полулегально, благодаря взяткам, обильно даваемым полиции. Эти актеры могли, путем доноса, в любой момент добиться запрещения и закрытия театра. Учитывая это, эти люди просто терроризировали наших антрепренеров и легко добивались удовлетворения своих наиболее бессовестных, наглых требований. Лишь после революции 1905 г, было отвоевано официальное разрешение играть спектакли на еврейско-немецком языке.

Однажды вечером актер Родштейн заявил антрепренеру, что так как он себя плохо чувствует, то завтра в дневном спектакле («Два Кунелемеле») участвовать не будет. Я считался способным молодым актером, и Раппель предложил мне сыграть за Родштейна роль свата. Так как в пьесе «Два Кунелемеле» я знал все роли, то я согласился. Но Родштейн был завистлив. Он сидел в зрительном зале и смотрел спектакль. Первый акт прошел у меня с успехом, зрители мне много аплодировали, но во втором акте меня освистали и стали требовать на сцену Родштейна. Мне пришлось уйти со сцены, и вместо меня Родштейн закончил роль. В другой раз мне и актеру Брестовицкому дали роли двух молодых мальчиков в пьесе «Дегель Махне Егуда» (в предыдущем сезоне одну из этих ролей играл Родштейн). Мы сыграли один спектакль с большим успехом. Но на следующем спектакле после первого акта начался свист. Когда на свист вышел Раппель и стал успокаивать публику, упрекая ее в том, что она не дает молодым способным актерам возможности играть, — с галерки крикнули, что это Родштейн заставил свистеть, заплатив за это деньги. После этого публика успокоилась и мы доиграли спектакль.

В октябре я должен был уехать призываться.

Согласно договора, Компанеец должен был дать мне прощальный бенефис. Условия, предложенные мне Компанейцем, были следующие: один общий бенефис мне и Брестовицкому, мы уплачиваем ему вечеровой расход в сумме 130 руб., а все, что будет сверх этой суммы, принадлежит нам. Мы, конечно, согласились. Я поехал в Лодзь и пригласил для участия в нашем бенефисе любимца варшавской публики актера Серадского. За один этот спектакль мы уплатили ему 25 руб. Спектакль прошел с большим успехом, сбор был хороший, и мне и Брестовицкому осталось достаточно денег на дорогу.

Так я проработал в этом театре до октября. В октябре я уехал к себе на родину в гор. Грубешов на призыв.