Жизнь еврейского актера

IV 1905 год

Мы в Одессе еще ничего не знали о событиях, происходящих в Петербурге. Зато в дни 18, 19 и 20 октября мы их почувствовали…

День 17 октября начался в празднично-приподнятом настроении — пришли первые вести о революции. А вечером того же дня начался погром, знаменитый одесский погром. Погром начался на Молдаванке, на Прохоровской улице. Шли банды черносотенцев, уголовников, хулиганов; полицейские, переодетые в штатское, шли впереди и несли портрет Николая II. Началось якобы с мирной демонстрации, а после 9 часов вечера начался погром, громили магазины, убивали евреев, не щадя ни женщин, ни маленьких, даже грудных детей. Погромщики распространились по всему городу. В Железнодорожной гостинице, в которой я тогда жил, был организован пункт Красного Креста. Погром длился три дня. Когда я после этого поехал на еврейское кладбище, мне представилась жуткая картина: истерзанные, изуродованные лежали там более 400 жертв черносотенного разгула — молодая мать вместе с ребенком, которого она кормила, рабочий с вспоротым животом, наполненным перьями из подушки и т. д.

Лишь 21 октября в городе снова водворились «порядок и спокойствие». Было объявлено военное положение.

Нам, еврейским актерам, стало очень тяжело. Уцелевшее еврейское население объявило траур, и в течение шести недель мы не играли. Лично я и многие из моих товарищей не хотели оставаться в России, мы мечтали об отъезде за границу. Но материальное положение да еще допризывный возраст не позволили осуществить эту мечту. Так мы и остались жить в Одессе в Железнодорожной гостинице. Если раньше мы жили по два человека в номере, то теперь нас было уже шестеро. Терпели холод и голод. Все наше питание состояло из куска черного хлеба и чая.

После погрома Фишзон и Сабсай уехали за границу. Многие из актеров их театра перешли к нам, а те, у кого были деньги, уехали в Варшаву. В состав нашей труппы, кроме Спиваковского и Сем Адлера, входили: Нерославская, Шварц, Желязо, Кущинский, Надина, Кущинская, Розенталь, Герман, Краузе, Зильберберг, Файль, Текст (З. Раппель). Почти полтора месяца мы не работали. Сем Адлер согласился выдавать нам ежедневно по 25 коп. на брата, при условии, чтобы каждый из нас выдал ему вексель на 50 руб. Наконец, после шестинедельной безработицы приехал из Николаева известный еврейский актер Меерсон. Мы начали готовить несколько пьес: «Братья Лурье» Гордина, «Разброд» Шолом-Алейхема. Но играть нам не пришлось, так как публика в театр не ходила.

Тогда Сем Адлер предложил нам ехать в Вильно, но без всякой гарантии. Часть актеров поехала с ним в Вильно, часть же осталась, и среди них Кущинский с женой, Надина, я, хористки и хористы из одесских жителей. К нам присоединился актер Липовецкий, и мы решили добиваться у градоначальника разрешения на четыре дневных спектакля.

После длительных переговоров с градоначальником нам удалось получить разрешение на четыре утренника. К градоначальнику ходили Кущинский, билетер Н. Файнштейн и я. Дав свое согласие, градоначальник велел нам все же обратиться к полицмейстеру. Полицмейстер же потребовал цензурованные экземпляры пьес. Но таковых у нас не было, ибо цензурованные экземпляры пьес имел только антрепренер. У Файнштейна случайно оказалось два цензурованных экземпляра пьес «Сура Шейндель фун Егупец» и «Бар-Кохба». Мы же могли ставить только пьесы «Герцеле Меюхес» и «Анна-белошвейка». Так как экземпляры пьес были на немецком языке, а полицмейстер по-немецки ничего не понимал, то что-то мы написали, что-то зачеркнули и… разрешение, наконец, получили. Билеты продавались в большом мануфактурном магазине фирмы Бомзе, угол Александровской и Полицейской улиц. Благополучно сыграв в течение месяца четыре утренника по воскресеньям, мы собрали деньги на дорогу и разъехались.