Жизнь еврейского актера

VII Призыв и военная служба

12 октября 1907 г. я приехал в Грубешов. В кармане — 33 руб., имущество мое — маленькая корзиночка с вещами. 15 октября пошел на жеребьевку и вытащил номерок. 18 октября я призывался. Врачи военного присутствия охотно брали взятки и легко освобождали от военной службы. Но денег у меня не было, взятку дать я не мог и потому не мог и надеяться на освобождение. Шел же я на военную службу, по вполне понятным причинам, без всякого энтузиазма… Меня, конечно, признали годным. Всех нас, принятых на службу евреев, заперли в маленькой комнатке, между тем, как всех принятых русских отпустили домой. Это меня страшно возмутило, и я начал скандалить. Но ничего не помогло. По окончании приема нас, человек 12 евреев, отправили в синагогу, — там, в торжественной обстановке, мы должны были принести присягу на верность царю и отечеству. Пришел раввин и приемщик-полковник. Вынесли свитки. Я отказался присягать, так как уже с 12-летнего возраста перестал верить в бога. Вызвали отца, раввин уговаривал и кричал на меня — ничего не помогло, я категорически отказался, и так присяги и не дал. Для ночлега нам отвели какой-то холодный, с выбитыми стеклами, молитвенный дом. Там было уже человек 10, принятых накануне. Я опять поднял скандал, и меня поддержали все остальные. Охрана, хотя и вполне достаточная для нашего усмирения, вызвала полковника. Мы единодушно отказывались оставаться там, и через час нас отвели в другой молитвенный дом, теплый и чистый. На утро нас выстроили и скомандовали: «шагом марш». Спрашиваю — куда, мне отвечают: в город Холм, к воинскому начальнику. Это расстояние в 49 верст мы должны были пройти пешком. Я заявил, что не пойду. Никакие уговоры охраны на меня не действовали. Моему примеру последовали и все остальные. Никто не двинулся с места. Вызвали старшину городского еврейского населения. Он стал нас уговаривать, — и это не помогло. Меня тут же выбрали старшиной рекрутов и уполномочили вести переговоры с начальством. После долгих разговоров мы добились, наконец, своего: нам подали две подводы…

По приезде в Холм мы явились к воинскому начальнику. Когда нас отправили в казармы, я прежде всего дал старшему по казарме три рубля, и он меня отпустил на три дня. Через три дня нас отправили этапным порядком по железной дороге в Петербург. Вместо трех дней мы ехали целых 15 дней, так как в каждом городе должны были являться к местному воинскому начальнику. Из Петербурга нас послали в Псков. По прибытии туда нас, человек 25, повели в манеж, куда пришли господа офицеры — ротные командиры выбирать себе новобранцев.

Первый день — воскресенье — меня не трогали. Но на завтра уже во время занятий я почувствовал, что значит быть новобранцем, да к тому же еще евреем-новобранцем: слово «жид» не сходило с уст, начиная от рядового солдата и кончая высшими чинами полка; за малейшую провинность били по лицу и ставили на два часа под ружье.

Столовой для солдат в старой армии не было: каждый по очереди должен был приносить из кухни обед человек для 10 в большом чане. Кушали все вместе, хлебая каждый своей ложкой из общей миски. Утром и вечером заставляли всех без исключения становиться на общую молитву — евреев, татар, грузин, русских. Все эти дикие условия жизни, суровые наказания за каждую мелочь становились невмоготу. Меня стала преследовать мысль о самоубийстве. Я начал принимать всякие снадобья с целью заболеть и попасть в лазарет. Освободиться от военной службы или умереть — другого выхода из этого невыносимого положения я не видел. Мой фельдфебель каждый день приставал ко мне: «Почему ты не молишься богу по-жидовски». Я отвечал, что я не верю в бога, я с малых лет неверующий. «А, значит, ты революционер. Я расскажу ротному». Мне пришлось ему купить бутылку водки, чтобы он молчал. К тому же я плохо усваивал все премудрости военной науки.

В марте 1908 г. нас приводили к присяге. В воскресенье утром у полковой церкви собрались все роты, пришли полковой командир, все ротные командиры, фельдфебели, поп, раввин, ксендз… После этого церемониала мы из новобранцев стали солдатами, и нас стали посылать на караульную службу. Помню, меня однажды послали в караул на гауптвахту. Стоял я ночью в помещении около камеры арестованных и заснул. Караульный начальник застал меня крепко спящим. Такой поступок грозил тремя годами дисциплинарного батальона. Но караульный начальник, унтер-офицер Колониченко, был либерально настроенный человек. Он простил меня. И никому об этом случае ничего не сказал.

Перед пасхой, в мае, наш полк отправили в Петербург. Наш полк квартировал на Васильевском острове, в Финляндских казармах. В это время в Петербурге играла еврейская труппа Э. Р. Каминской. Я попросил разрешения пойти в город. Меня отпустили, но только в сопровождении взводного командира. Конечно, я сейчас же направился в театр. Каминская играла в театре «Фарс» на Невском (теперь здесь театр «Комедия»). Там я встретился со старыми знакомыми актерами. Они меня очень хорошо и сердечно приняли. Но я не мог оставаться с ними долго, я должен был вернуться в казармы. Увидеться с ними снова мне не удалось… Я затосковал и, в конце-концов, заболел… Меня отправили в Николаевский госпиталь.

В день моего прихода туда я встретил моего земляка, которого в этот день освободили от военной службы. Он угостил меня на радостях водкой. Я был очень слаб, выпил немного и сейчас же опьянел. Я начал плясать и петь. Дежурная сестра испугалась — она приняла меня за сумасшедшего. Утром, при обходе старшего врача, сестра доложила о моем подозрительном поведении, и врач меня назначил в отделение для душевнобольных. Когда меня отвели туда, мне начало казаться, что я в самом деле схожу с ума. Зрелище этих отчасти действительно ненормальных, отчасти симулянтов производило на меня удручающее впечатление. Мои уверения, что я здоров, мои мольбы отпустить меня не помогали. Главный врач этого отделения к тому же назначил меня на следующее утро в отделение, где лежали тяжело больные, умирающие. Меня уложили в постель. За два дня на моих глазах умерло трое. Я не мог этого вынести, — перестал кушать и начал по-настоящему болеть. К счастью для меня, мой врач понял, наконец, что я вполне нормален и попал сюда по недоразумению. Он сжалился надо мной и направил на комиссию. Через несколько дней меня выписали, дав две недели отпуска.

Я вернулся в полк совсем больной, измученный. В это время наш полк должен был уехать в Царское село на маневры. Ротный фельдшер выпросил у меня три рубля, за что обещал отправить в госпиталь Финляндского полка. В конце декабря меня назначили на комиссию. Мне дали шесть месяцев на поправку и отправили в Псков. Из Пскова я уехал домой в Грубешов.

Я почувствовал себя, наконец, на свободе и решил, что буду дезертиром, но в царскую армию больше ни за что не вернусь… Через несколько дней я уехал в Варшаву искать работу. И тут опять начинаются скитания еврейского актера.